— Сегодня великие души уходят во мрак. Все Среднеземье дрожит, озаряется светом крови, ярости, но и светом звезды — звезды над которой ничто не властно, к которой все мы в конце концов придем. Имя этой звезде Любовь…

Никого не было поблизости, и только ветер, только космос Единый ведал об этих словах. Но тоже, что и государь чувствовали тогда многие… многие, но лучше сказать все. Пусть многие стенали от ужаса, пусть многие забились в чуланы, в подвалы — все равно они чувствовали, что что-то не только грозное, бурное уходит от них, но и что-то прекрасное, пламенное, какие-то невиданные чувства, от красоты которых наворачивались слезы, и зачатки которых чувствовал в себе каждый. И каждый, пусть даже самый напуганный, чувствовал тоску жгучую, жажду быть там — пусть и в ужасе, но рядом с этим прекрасным, уходящим — и многие, многие вспоминали как были влюблены они, как устремлялись к своим возлюбленным когда-то — самые светлые самые сильные чувства юности вспоминали, и пусть многие из них рыдали, как им казалось, только лишь от ужаса — на самом то деле от тоски, от жажды побыть с теми, прекрасными, издавали они такие вот рыдания. Некоторые, самые пылкие, выбегали в ту ночь из своих жилищ, и из всех сил мчались навстречу этой, восходящей над миром бордовой туче. Но, конечно, не тучу, не зловещие, болезненные отсветы молний наблюдали они тогда — нет — только на звезду, только на ее дивно прекрасные лучи, над вершиной этой тучи сияющие, глядели они. И многим таким отчаянным казалось, что совсем эта красота — красота, которая несомненно должна одержать верх над мраком — что она совсем рядом — еще немного, и… И многие из них бежали и час, и два — долго-долго, и из всех сил бежали, до тех пор пока не отказывали им ноги — и тогда, уже пав в травы, они, если у них еще оставались силы, если еще не захватывало их забытье — медленно, и вцепляясь дрожащими пальцами в землю, продолжали ползти навстречу этой звезде. Конечно потом, сидя у очагов, или выздоравливая в своих кроватях, они не могли поверить, что по своей доброй воли свершали такое, говорили, что овладели ими злые бесы… Ну а все-таки все бросившиеся тогда навстречу Ей, да и те кто остались на местах, и только лишь мельком видевшие Ее, что бы ни говорили потом, как бы не ругали ту ночь — все ж в глубине души чувствовали умиление, и слезы им на глаза наворачивались. Все они, как бы ни старались обмануть себя, до последнего дня своих жизней оставались влюблены в Нее…

* * *

Дух Фалко (а значит и сам Фалко, так как не тело же, и никакую либо его часть мы зовем, мы любим — тело это кости и плоть — любим мы незримое, что теперь было освобождено) — итак, дух Фалко излил из себя ту часть поэмы, которая была приведена выше, и он пел бы не останавливаясь — и он излил бы из себя всю поэму, если бы не помешало стороннее, но прежде чем говорить об этом стороннем, я должен поведать и о том, какое действие оказывали эти его строки на окружающее. Тот жуткий мир, который еще недавно изничтожался, кровью исходил в нескольких верстах под ним, теперь озарился светом Звезды — и, ежели ее свет проник во все окраины Среднеземья, ежели видели ее даже и в Нуменоре, то каким же могучим светом наполнило она это пространство под собою. Там, где еще совсем недавно стремительно проносились огненные и темные буруны, где волки-оборотни рвали эльфов, а эльфы рубили их — там теперь все преобразилось, все наполнилось нежнейшими, звездными оттенками, в которых не было больше ни яростных, рубящих ветровых порывов, ни воплей — вообще ничего, что было бы мрачным, злым. И волколаки, которые еще за несколько мгновений до этого с такой яростью впивались в тела, обратились в серебристую снежную пыль, которая полетела, но не хлестала, не двигалась надрывными рывками, а двигалось плавно, как облачка на ночном небе, из глубин этих снежных вуалей доносился нежный, едва уловимый звон, подобный голосам множества маленьких-маленьких колокольчиков. Как же чудесно все преобразилось! Это было звездное королевство! Еще недавно над садами вздымались огненные буруны, но теперь все это исчезло — сами же сады стояли преображенные, живые, не похожие ни на что иное, бывшие когда-либо в Среднеземье. Что касается вздымающихся вверх, увитых светом звезды многоверстных склонов залы, то и они преобразились — теперь они подобны были исполинскому, пусть и грозному, пусть и наполняющихся еще из глубин своих бордовыми отсветами, но все-таки поражающему воображение, но все-таки ведущему к иной, несомненно прекраснейшей жизни туннелю. Если не считать легкого звона колокольчиков, который доносился из нежно-снежных вуалей, которые витали подобно мечтам — вуалей, которые были недавно оборотнями; если не считать слабых, боящихся как-то ненароком вспугнуть эту нежданную красоту голосов, если, наконец, не считать прекрасного певческого голоса, в котором каждый узнал голос Фалко — если не считать всего этого, то стояла совершенная, торжественная тишина. И даже тяжело раненые эльфы, и даже сильно обоженные жены энтов не стонали, но все неотрывно смотрели на звезду, у нее, у единой искали исцеления.

Альфонсо позабыл о ходе времени, не чувствовал он и своего изожженного страстями тела — он стоял подняв навстречу свету Звезды лик, и лик этот был и жуток, и прекрасен одновременно. Но рядом с ним, конечно, была Аргония, и она из всех сил влекла его прочь — ей безразлично было, что все вокруг преобразилось — она чувствовала, что прежний ужас в любое мгновенье может вернуться, и тогда… тогда разлука — разлука навеки — нет! НЕТ! — с этим она никак не могла смириться. И она с необычайной для женщины силой, влекла его прочь — не важно куда — лишь бы только подальше от этого места — она даже и не знала, где в Среднеземье есть такое место, где они могли бы почувствовать себя в безопасности — но, все равно — надо было бороться — только на месте совершенно невозможно было оставаться.

— Идем же! Милый! Слышишь ли?!.. Это я, Аргония — та, которая будет любить тебя всю вечность!..

Однако Альфонсо, конечно, не слышал ее — он созерцал, он верил, что звезда — это Вероника, что сейчас вот она возьмет его к себе. Но вот, сам не замечая того, он стал выговаривать те же строки, которые говорила и Аргония — он не осознавал даже и того, что строки эти являются продолжением летящей из небес последней поэмы — это просто было то, что чувствовал и он, и Вероника, и все прочие:

— …Минули века, долголетья,Миров и созвездий лучи,В тиши разлетались моленья,В бескрайней, холодной ночи.Познали себя, свои судьбы,И то, что им рок присудил,И вечности хладные губы,Тут каждый из них ощутил.Один из них звался Мелькором,Он первый, он в сонме огня,Он пламенным, трепетным взором,Стенал: "Где, любовь ты моя?!Стремительно, долго летаю,Но помню я давний уж миг,Когда перед троном пылая,Склонила ты милый свой лик!И ты где-то в бездне бескрайней,И ты свою ищешь судьбу —Но я уж познал свою тайну,Познал уж свою я звезду!То ты! Да, родная, родная —Пусть крик мой сквозь космос летит;Пусть, новые звезды рождая,Он сердце твое поразит!Пусть ты далеко в этой бездне,Пусть мысли твои о другом —Но будем, но будем мы вместе,Сойдемся мы нежным лучом.Ты, слышишь — познал начертанье,Познал, что во тьму этот путь,Что ждут там и кровь и страданья,Но нет — мне с пути не свернуть.Но слышишь, но слышишь, родная,Мы будем, мы будем с тобой —Веков промелькнут полыханья,Я буду с любимой звездой!.."Она же, кому эти строки,Он вихрем, душой посвятил,Она — звезд младые потоки,Слагала, чтоб космос фонтан озарил.Она все услышала разом,Она разом все поняла,И светлым, как звезды рассказом,Недолгую речь повела:"Да, знаю твои, друг мой, чувства,И с болью — что, друг, суждено —Души своей дивной искусства,Ты втопчешь в горенье одно.Как больно! Но чем же могу яТвою эту страсть потушить?Как можно мне, правду минуя,Тебя, друга, мне полюбить?..Какого ты чувства, брат, жаждешь?Того, чтоб была я твоей,Нет, нет — никому не покажешь,Моих серебристых лучей.А я — а я братской любовью,Люблю космос весь и тебя,Останется только мечтою,Горение жажды огня.Зачем… Впрочем что я —То будет — не мне этот рок изменить!О ты, милый брат мой, пылая,Ты так же все будешь любить…"Так молвила, он же все понял,Пусть вечностью звезд отдален,И в страсти луч солнечный обнял —Он, страстью своей ослеплен.И вновь его губы из света,Слагали букеты-слова:"Мы все рождены из рассвета,Ты будешь, ты будешь моя!.."