— Быть может, мы сможем все-таки его одолеть?! — страшным гласом из мира теней, взвыл тогда Робин, и весь его мертвенный, одноокий, словно бы из изуродованной кости вылепленный лик, вспыхнул внутренним жарким сиянием. — Видите, видите — не все в нем так уж безысходно! Ведь знает же он это чувство — Любить! Ну, так что же мы — давайте же наставим его на истинный путь! Ведь единственное что надо — это показать, что и мы любим, что и мы стремимся к своей звезде! Надо показать, что — эта дорога истинная, просто вернуть его к свету — давайте же, давайте! Подхватывайте за мной!..

— Слышишь ты, мой друг печальный,Боль в тебе и ад горит,То не пламень изначальный —То тоска тебя томит.Ты, блуждающий во мраке,В беспросветной этой мгле,Каждый миг ты как на плахе,Словно лист ты на золе.Что ж ты видишь пред собою?Что в душе своей хранишь?Ах, сейчас с тобой завою, —Что ты, что ты так глядишь?!Или, может, вспоминаешь,Дни счастливые весны,Может, о Звезде мечтаешь —Слезы в пламени видны!..Но, мой друг, и я страдаю,Вижу, вижу — ты в аду,И с тобой, мой брат, рыдаю:"Видишь, видишь ты звезду?!Видишь — тучами все небо,Видишь дождь, и град, и снег,Пусть — в душе ведь ясно небо,Льет ОНА нам в души свет!.."

Робин рассчитывал, что братья подхватят эти строки, и они могучим хором смогут разогнать отчаянье, смогут сделать так, что ворон вновь будет влюблен, и избавит их от страданий. И вначале ему даже показалось, что, действительно, они подхватили за ним, запели… На самом то деле — они, обуренные своими страстями, быстро сбились, и кто выл, кто прислушивался, кто метался, как и прежде из стороны в сторону. Одна Аргония была поглощена этим пением — и она была поглощена им только потому, что здесь видела хоть какую-то возможность к спасению своей любви. И вот она потянула Альфонсо за собою, ну а тот не сопротивлялся — все страдал во мраке, вновь и вновь видел себя убийцей матери, лучшего друга, брата, видел еще какие-то еще предстоящие ужасы — еще более тяжкие, нежели уже пережитые. Он просто оказался рядом с Робиным где-то в середине выговариваемого им стихотворения, и услышал чей-то пылающий страстью, словно бы в нежных объятиях его заключающий голос:

— Слушай, слушай — это же для Тебя! Для Нас!..

Альфонсо не мог этому голосу не подчиниться — и он действительно стал слушать, и, хотя не понимал слов — понимал само чувство, и, когда в конце, не получив поддержки, голос Робин замолк, сменился леденящим, отчаянным воем ветра, Альфонсо подхватил его, и тут же заговорил, завыл с дрожью:

— "Тихий голос трав вечерних" —Что за странные слова?.."Красота лесов весенних" —Что же это за молва?"Мудрость звезд в ночных просторах" —Вспомнить как бы я хотел;"Корабли в безбрежных водах" —Я б им столько песен спел!.. "Нежны губы, поцелуи,Красота твоих очей…"Кто же, кто же так колдует —Я не помню лебедей!Я забыл красу березок,Шелест мягких тополей,Гладкий склон тех зимних горок,С коих санки мчат детей…Я забыл, о чем со стоном,Вам поведал и мечтал…Ну а в сердце то бездонном,Вновь о прошлом я страдал:"Пусть ушло, все в темном вихре,Пусть один совсем, в аду —Нет — все ж чувства не утихли,Все ж найду свою звезду!!!"

И, хотя теперь уже ни Робин, ни кто-либо из братьев не слышал его, так как все вновь были во власти вихрей душевных — все-таки чувства эти подействовали на ворона. Тут, конечно, и то, что до этого проговорил Робин сыграло свою, значимую роль. Этот ворон уже от второго из них услышал то, что совершенно не ожидал услышать — признание в любви. Ему казалось, что эти фигурки уже полностью принадлежат ему, и причем самой мрачной, злобной его части. А тут вдруг такая вспышка! Такие вдруг чувства искренние! И тут же забилось в нем, то, что хоть и не было высказано словами, все-таки, было прочувствовано каждым: "Да что же это такое?! Что же это за загадка, что за крепость такая непреступная этот человеческий дух?! Ответьте?! Ведь бился же над вами, бился! Ведь казалось бы сделал так, чтобы в вас один мрак, да отчаянье осталось! Уж через столько вы прошли!.. И что… Да ведь все то же, что и в самом начале было осталось! Нет — даже возросли ваши чувства, и более пронзительными, более искренними стали! Ведь я же жаждал полностью подчинить ваши, человеческие души, полностью — чтобы вы моими рабами, частичками меня самого стали, и на все времена, на вечность! О, если бы это удалось!.. Если, если бы…! О — это была бы великая победа! Но нет же — и сейчас, в самом центре мрака, когда, казалось бы, и надеяться то уж не на что — вы все равно Любите! И все равно мне об Любви говорите! О, да, да, да — это чувство — это великое, прекрасное чувство! Я и сам… И я сам… Я сам теперь понимаю — да — все меньше сомнений — И я должен Любить! Но как же! Я потерял ЕЕ!.."

— Ты же помнишь, ты же чувствуешь, значит ты Любишь! Люби! ЛЮБИ! ЛЮБИ!!! Л-Ю-Б-И!!!!! — это возопил нечеловеческим гласом самого неба Робин — тем самым голосом, которым возопил он в тот день, когда во мраке орочьих рудников узнал, что Вероника его любит.

Да — это был тот самый вопль, и в то же время — прекраснейшее пение, которое не в силах издать ни человеческая, не эльфийская глотка — пение, более глубокое нежели шепот дождя, или же грохот моря устремляющегося на прибрежные камни. То пение, которое может издать только Любящая душа. Но этот призыв все возрастал — казалось, Робин выложив в эту бесконечную, поразившую всех глубину всю свою бесконечную душу, должен был бы пасть бездыханным, но нет — он призывал к Любви, и возносился над мраком. И все, кто были там, стояли пораженные — еще недавно мрачнейший, словно бы из вуалей тьмы сотканный, он теперь наполнялся теперь нездешним светом, каким сияла когда-то Вероника, и на глазах, подобно светоносному, зарей восходящего облака, он возрастал все выше и выше; и все пел и пел, это чувство: «ЛЮБЛЮ» — и тогда все вспомнили, что именно этим чувством был создан когда-то мир сущий, и все, не чувствуя тел, забывши себя, жаждя только познать, и никогда уж не забывать это прекраснейшее чувство — устремились к нему. Да — устремились все, даже и ворон. Но никому-никому — ни ворону, ни мудрым эльфам, ни женам энтов, ни даже братьям его, не понять было, что на самом деле испытывал он тогда. А Робин, чувствовал в себе мощь как в Иллуваторе, он чувствовал, что может создавать мира, он чувствовал бесконечность и запредельность, он весь обратился в чувствие Любви — не мне смертному, хоть и познавшему Любовь в годах разлуки, судить о том, что испытывал он тогда, когда дух его уже вознесся над жизнью, приведу здесь только некоторые из тех бессчетных строк, которые проносились тогда у грани его сознания:

— Ах, где то там в грядущем мире,Забудем все. Одна Любовь,Среди миров, на светлом пире,Зажжет зари далекой новь.И позади останутся все войны,Стремленья к злату, тленным тем мечтам,И как лучи мы солнца стройны,Уйдем к далеким берегам.И никаких иных стремлений,Лишь чувство вечное любви,Ни страхов, ни пустых томлений,В ненужной, пролитой крови.Взойдем над небом в нежном свете,Мы мира нового звездой,Подобно радужной комете,Пройдет сквозь вечность за тобой…