— Мне нужно почувствовать тебя, — задыхалась я, прижимая его голову к своей груди, потрясенная ощущениями, которые он создавал там, тем, как он заставлял мои соски гореть и пульсировать.

— Непременно, — поклялся он, опускаясь еще ниже, осыпая мой живот удивительно целомудренными поцелуями, а затем провёл языком по моему пупку. Мои бедра подергивались от этого ощущения. — Ты почувствуешь каждый сантиметр моего члена, когда я буду вводить его в эту узкую киску.

Я подняла голову, смотря на его движения по внутренней стороне бедер, на поцелуи, которые он наносил на кожу рядом с моей сердцевиной, но откинулась назад к капоту, когда его слова дошли до меня.

Мне никогда не нравились грязные разговоры.

В лучшем случае это казалось ненужным, а в худшем постыдным.

Но это, экзотический голос Данте, рычащий на моей коже, когда он говорил о том, что берет меня, как некий победитель, было почти невыносимо.

Он подтвердил темные мысли, кружащиеся в моем сердце, и дал голос желанию, которое я даже не надеялась назвать.

Я слишком сильно дернула его за уши, притянула его к себе и прижалась к нему бедрами.

— Сейчас, — умоляла я, не в силах совладать с ощущениями, проносящимися сквозь меня на опасной скорости, как Феррари по улицам Стейтен-Айленда. — Cazzo [118], Данте, сейчас!

Не желая ждать, мои руки опустились к его ремню, с резким лязгом, затем расстегнули молнию и нырнули под одежду в поисках его длины. Я задохнулась, глаза расширились от шока и страха, когда пальцы один за другим обхватили широкий ствол.

Данте прижался своим лбом к моему, его глаза были черными.

— Ты можешь взять его. Я заставлю тебя.

Дрожь пробежала по мне от его слов, от толчка его длины в моих руках, когда я вытащила его через трусы и прореху в брюках на холодный воздух в гараже. Данте запустил палец в промокшую атласную ткань моих трусиков, оттягивая их в сторону, чтобы я могла прижать горячую, широкую головку его члена к моим тонким складочкам.

Ощущение его прикосновения к моему самому интимному месту пронзило меня с такой силой, что вырвало чувства из запертого сердца: тоска, такая острая, что она жгла, близость, на которую я всегда надеялась, признание, такое сладкое, что заболели зубы.

— Lottatrice mia [119], — простонал он, потеревшись носами друг о друга за мгновение до того, как толкнулся в меня, и мои стенки сильно прижались к его толстой головке так, что мы оба задрожали. — Figa mia, — заявил он, моя киска.

Я задыхалась в подтверждение, откинув голову назад на блестящий черный капот, мои глаза были закрыты, пока я боролась с болезненным удовольствием от вхождения толстого члена в меня до самого конца. Он входил в меня и выходил короткими, жесткими движениями, с каждым толчком захватывая все больше и больше меня.

Стоя у моего входа, он запустил руки мне в волосы и заставил опустить подбородок, чтобы я посмотрела в эти разрушающие душу черные глаза.

— Моя Елена, — сказал он мне непреклонно, как монах, говорящий как бы от Бога, с таким волевым авторитетом, что сомневаться в нем казалось невозможным.

Затем он вошел в меня до упора, и ощущения взорвались во мне, как граната. Острые осколки боли и удовольствия пронеслись по телу; сексуальная рана, о которой я и не подозревала, может быть такой изысканно-мучительной.

Мои длинные ногти впились в кожу его спины под распахнутой рубашкой, встречая его толчок за толчком, когда я подталкивала и царапала его в молчаливом стремлении получить больше.

Одна рука переместилась к моему горлу, нежно держа его большим пальцем на яремной вене, чувствуя мое дыхание и пульс, напоминая мне последним возможным способом, что это он трахает меня.

Тот, кто владеет моим удовольствием и доводит его до предела, который я когда-либо знала.

Я начала паниковать, когда ощущения стали слишком сильными, угрожая поглотить. Мое дыхание покидало тело, как океан, всасываемый обратно силой цунами.

— Данте, Данте, — повторяла я. — Я не могу, я не могу.

— Ты можешь, — пообещал он, пот выступил на его лбу и стекал по щеке.

Я приподнялась, чтобы слизать его, а затем прильнула к его губам, нуждаясь в комфорте его языка, сосущего мой собственный, чтобы справиться со шквалом удовольствия, бьющего на меня со всех сторон. Мое лоно было тугим, киска влажной и открытой, груди набухли, когда они снова и снова касались коротких, жестких волос на твердой груди Данте. Его серебряный крест лежал на моем животе, между нами, раскачиваясь от силы его толчков.

Его вид разрушил последние защитные силы моего разума.

Трахаясь на горячем капоте машины в общественном гараже, с мужчиной-зверем, толкающимся между моих раздвинутых бедер, я вскрикнула от страха и благоговения, когда оргазм прокатился по мне, напрягая каждый мускул до вибрации. Потребность разорваться на части, распутать напряжение почти испугала меня, дыхание перехватило от удушья в горле.

— Vieni per me, — Данте стиснул зубы. —

Кончи для меня, Елена. Позволь мне почувствовать, как ты распадаешься на части вокруг меня.

Крик вырвался из моих сжатых легких, как выстрел, пронзивший нутро, и распад последовал за ним. Я билась, зажатая между неподатливым телом Данте и машиной, кричала и плакала от силы ощущений, пронизывающих насквозь, разрывающих напряжение в каждой мышце, электризующих сердце, пока оно не забилось в бешеном ритме, и я подумала, что могу умереть.

Я словно покинула тело, когда первый настоящий оргазм в моей жизни опустошил меня и выжал полностью. Мой разум на мгновение погрузился в мирное облако, прежде чем я с трудом смогла вновь обрести землю.

Когда мне это удалось, слезы застыли на щеках, а горло жгло от крика. Мое тело было свободно обхвачено Данте, он медленно двигался внутри моей влажной киски, небрежные звуки нашего соединения заставляли кожу пылать, а моя измученная киска снова сжималась вокруг него.

Шея Данте напряглась от усилия удержаться, его член напрягся, адамово яблоко резко дернулось, когда он попытался проглотить свое удовольствие.

Наслаждение, которое я дарила ему.

Удовлетворение иного рода клубилось во мне, как дым после пожара. Я притянула его к себе дрожащими конечностями и пососала мочку его уха, прежде чем прошептать:

— Я никогда раньше так не кончала.

— и это было правдой, хотя он не знал, насколько. — Теперь я хочу увидеть, как ты кончишь для меня.

— Cazzo[120] , — выругался он, зажмурившись, и жестко вошел в мою слегка ноющую, пульсирующую киску. — Ты ощущаешься лучше, чем во снах.

— Покажи мне, как сильно тебе это нравится, — осмелилась я, покусывая его мочку уха, затем двигаясь вниз по шее, погружая в нее зубы, чтобы почувствовать его силу, когда он снова трахал меня все сильнее и сильнее. — Я хочу посмотреть, что я делаю с тобой.

С последним диким стоном Данте отпрянул назад, вынув свою пульсирующую длину из моих сжимающихся складок, чтобы обхватить ее своим большим кулаком. Я смотрела, потрясенная и ошеломленно возбужденная видом того, как он так порочно водит своим членом по моему распростертому телу. Он навис надо мной, рубашка распахнута на упругом животе, лицо напряжено от необузданной страсти. Я никогда не видела и не представляла себе более сексуального мужчину, чем Данте Сальваторе.

И тут он шлепнул свободной рукой по машине рядом с моим бедром, набухшая головка его члена быстро запорхала между пальцами, и он грубо вскрикнул, когда первая струя его семени выплеснулась на мой обнаженный, трепещущий животик. Я была в восторге от этого зрелища, когда струйка за струйкой спермы горячо брызгала на мою кожу, покрывая меня им.

Это было грязно. Так грязно, что это должно быть неправильно.

Но, Боже, это было правильно, когда он пометил меня таким образом, овладел мной таким элементарным способом с помощью своего семени.

Кончив и задыхаясь, Данте выпустил свою все еще твердую длину и лениво размазал свою сперму по моей коже широкими, твердыми кругами. Сильная дрожь впилась зубами в мой позвоночник, но я не остановила его собственнические действия.

Эмоции бурлили вслед за страстным огнем, который сровнял меня с землей, новый весенний рост пробивался из удобренной почвы моей души.

Я знала, что это должно было быть грязно и нечестиво, то, что мы делали, так открыто и неистово, как животные в течке.

Но у меня только что был первый по-настоящему эротический опыт в жизни в двадцать семь лет. Не просто трепет приятных ощущений время от времени и нежная близость прижимания мужчины к себе, а стучащая по зубам, пробирающая до костей эйфория, о которой я только читала в книгах или слышала от друзей и родственников.

Но это было нечто большее. Она удовлетворила мою давнюю тоску по тому, что я так долго хотела быть желанной, прежде всего. Даже до безумия.

А финальный акт? Данте наблюдал, как его рука втирает его естество в мою кожу, будто оно останется там навсегда, как татуировка, клеймо?

Это удовлетворило какую-то первобытную потребность быть полностью принадлежащей кому-то другому.

Быть желанной и принятой.

Принадлежать.

Прежде чем я смогла подавить импульс, всхлип сорвался с моих губ. Я поспешила прикрыть рот рукой, расширенными глазами глядя на Данте, который смотрел на меня в ужасе.

— Я сделал тебе больно, cara [121] ? — потребовал он, быстро натягивая брюки и поправляя мою одежду, а затем потянулся вниз, нежно беря меня на руки.

Это только заставило меня зарыдать сильнее, грудь превратилась в холодный двигатель, заикающийся от неистовых эмоций. Я не могла остановиться. В панике я прижалась к нему, даже пытаясь спрятать лицо у него на шее, и слезы, горячие и тяжелые, скатывались по щекам в открытый воротник его рубашки.

— Тише, тише, — пробормотал он, вставая, и мое тело обмякло в его руках. — Io sono con te. Я с тобой.