— Где ты был, сынок? — голос моего отца наполняет кухню. Я чувствую его позади себя.

Сынок? Это слово не звучит в его устах так, как у мистера Конрада.

Это меня пугает.

— Я занимался с Кеннеди и остался у них на ужин, — поворачиваюсь, чтобы объяснить, надеясь, что он все еще трезв.

— Ты эгоистичный маленький засранец! — выплевывает он со злостью. Думаю о трезвости не может быть и речи. Он так близко, что я чувствую запах... бурбона? Похоже, старый добрый папаша себе не изменяет. — Ты, бл*ть, позвони в следующий раз, когда планируешь не быть дома к ужину!

Я не смог сдержать слова, которые вырвались. У них была своя повестка дня. Я быстро сожалею о них, как только они проходят через мои губы.

— Почему тебя, бл*ть, это вообще волнует, папа? — кричу я ему в лицо.

Его лицо приобретает неестественный кроваво-красный цвет. Красная пелена заволакивает его взгляд. Я бросаю взгляд туда, где моя мама все еще стоит у плиты, и вижу, что она держит ложку с глазами размером с блюдца. Она не хуже меня знает, что сейчас произойдет.

Я снова поворачиваюсь к отцу. Он наносит первый удар, за которым быстро следует второй. Нет никаких шансов увернуться от его кулаков. Мой правый глаз начинает опухать через несколько секунд после первого удара. Вот в чем проблема отца. Сегодня он так же силен, как и двадцать лет назад. Я чувствую, как струйка крови стекает с моего лица. Должно быть, я упал на пол и пытаясь встать, чтобы сориентироваться, чувствую его руки на своих плечах, толкающие меня обратно на кухонный остров. Для пущей убедительности он еще раз бьет меня по лицу. Кафельная плитка холодна, когда я падаю на нее. Возникает искушение положить лицо на плитку, чтобы облегчить боль. Я знаю, что если сделаю это, то окажусь в его распоряжении.

— Джон, прекрати! Немедленно! — кричит мама в мою защиту.

Отец перешагивает через меня, чтобы добраться до нее. Пока пытаюсь отдышаться, слышу громкий хлопок. Поворачиваю голову и вижу, как моя маленькая мама падает, держась за щеку. Я знаю, что он пьянее, чем обычно, потому что не старается избегать синяков на ее лице. Поскольку отец уже выплеснул свой гнев на нее раньше, какой смысл избегать его сейчас? Этот последний удар оставит неизгладимый след на ее красивом лице.

Как только он поворачивается спиной к выходу из кухни, я встаю с пола и подбегаю к маме, которая лежит на полу, прижавшись к плитке пола. Я вижу слезы, которые всегда разбивают мне сердце.

— Мам, ты в порядке? — мягко спрашиваю я. Она смотрит вверх, задыхаясь от того, что, мое лицо в таком состоянии. — Я в порядке, но ты в порядке?

— Я в порядке, — говорит она одними губами. Я позволяю себе поверить, что это так, потому что больше не хочу находиться в этом доме. Я не могу здесь оставаться. В глубине души понимаю, что не должен оставлять ее здесь одну. — Я ухожу! Вернусь завтра.

— Куда ты идешь? — спрашивает мама, прежде чем я выхожу из кухни и направляюсь к двери гаража.

— Не говори папе. Я переночую у Кеннеди. Я не могу здесь оставаться. Прости, мам!

И с этими словами я снова выхожу из родительского дома после разборок с моим пьяным отцом. У меня нет времени останавливаться, чтобы посмотреть в зеркало и оценить нанесенный отцом ущерб. Я знаю, что все плохо по тому, как пульсирует от стреляющей боли мое лицо каждый раз, когда морщусь.

Кеннеди не обрадуется, когда увидит меня. Вот о чем она говорила раньше. Она боится за мое благополучие, и это вполне заслуженная забота. Это не первый раз, когда я появляюсь в ее доме с каким-то синяком или порезом. Кеннеди слишком наблюдательна. Конечно, она заметит, когда мне будет больно, и мне не придется объяснять ей это. Она просто была достаточно добра, чтобы игнорировать это до сих пор.