ГЛАВА 4. ПОВЕСТЬ О БЕДНОЙ МОТЕ
Бедная Мотя, о которой пойдет речь, родилась простой озерной лягушкой. Она была совсем молода и потому недурна собой. Мотя происходила из древнего рода цариц. Ее легендарная прапрабабка, Царевна-Лягушка, отличалась глубоким умом, изяществом и сказочной красотой. Но Мотя имя свое получила отнюдь не от рождения и не из сказок, а при других обстоятельствах. Но об этом чуть позже.
Статью своею Мотя пошла в прапрабабку. И умна была как она, и хорошо воспитана. Детство Моти прошло среди благородных лягушек в старинном пруду, который когда-то польский аристократ заложил в родовом поместье для своей молоденькой пассии.
Аристократ был строг, но красоту ценил и денег на нее не жалел. Жизнь, когда-то полная бурных событий и не менее бурных взаимоотношений с женщинами, медленно, но, верно, подходила к финалу, и финал был уже не за горами.
Последнюю его любовь звали София. Она действительно была последней, и мысль об этом щемила ему сердце. Аристократ знал цену и силу страсти. Говорить о ней он не любил, но молчать не мог.
Незадолго до смерти он приказал заложить пруд в старом парке и выписал из Голландии стаю белых лебедей. Он хотел, чтобы это место: и парк, и пруд, напоминали людям о том, как прекрасна была его любовь к юной женщине, подарившей ему на склоне лет столько счастья.
Парк он завещал городу, а имя ему дали сами люди. С той поры стал он называться Софийкиным. С годами парк обветшал, лебеди улетели, да и сам пруд зарос тиной. А у прибрежной осоки вольготно расплодились лягушки... Но это продолжалось недолго.
После строительства химкомбината по всей округе в одночасье лягушки перевелись. Вроде и не было их вовсе. Пруд опустел, покрылся неприятным желтым налетом, и жизнь в нем совсем захирела, затихла. Уж и не помнили люди, как давно радовал их веселый хор местных квакушек.
Наша маленькая лягушка больше всего на свете любила сказки и свое болото, которое когда-то покинули лебеди, но покидать его, как эти белые птицы она не собиралась. Однако судьба распорядилась иначе.
Тем временем дела у Кощея обстояли непросто. Поиск последнего компонента для Эликсира явно затягивался, и грозил перерасти в проблему. Проблема уже вставала перед Полигоном во всем своем величии.
Кощей терял надежду. Он похудел, осунулся и даже подумывал отказаться от Темы. Ему было стыдно смотреть ей в глаза. Но, как всегда бывает, помог случай.
Однажды утром какой-то паренек принес в лабораторию лягушонка на блюдечке с голубой каемочкой. Лягушонок был перепуган насмерть и потому кроток.
По уши нахлебавшись той самой отравы, которую сотрудники химкомбината гордо называли экологически чистой водой, лягушонок даже квакнуть не мог по-человечески, так его связки разъела эта экология.
И шкурка была не лучше: как молью, побита, сухая и тонкая, местами отслаивалась.
Кощей смотрел на лягушонка долго и с изумлением. Такого он еще не видел!
Данный экземпляр, если можно так выразиться, ни при каких обстоятельствах не должен был попасть в эликсир. Опасно. Несовместимо с жизнью! Но бросить хриплую квакушку на произвол судьбы рука не поднималась, и он забрал ее домой подлечить.
Дома в ванной Кощей отмыл лягушонка тряпочкой и минеральной водой из пластиковой бутылки, накормил, чем бог послал и понес бабушке показать.
Лягушонок и бабушка поняли друг друга с первого взгляда. Будто всю жизнь прожили вместе.
Анисья тихо всплакнула, глядя на полуживую неприкаянную душу. А лягушонок сначала затих, а потом как-то некстати квакнул, вроде икнул с испуга, но быстро оправился и, неожиданно подпрыгнув, приземлился прямо возле бабушкиного уха.
И там он начал слизывать её слезы одну за другой, чем сначала страшно напугал старенькую, а затем и просто рассмешил её эдаким проявлением лягушачьей нежности.
Так и зажили они втроем. Лягушонка прозвали Матильдой или попросту Мотей. И Мотя с радостью отзывалась на собственное имя призывным кваканьем, как бы принимая его и соглашаясь с ним.
Кощей с улыбкой наблюдал за развитием взаимопонимания между бабушкой и Мотей. Ему определенно нравилась эта женская дружба.
Мотя была существом необычайным: она с благодарностью принимала любую заботу и платила за нее той же монетой.
С тех пор, как она появилась в доме, бабушка перестала скучать и даже повеселела. Мотя ходила за ней по пятам, как кошка, и при случае норовила запрыгнуть ей на колени. Бабушка дивилась неусыпному вниманию лягушонка, но не возражала. Скажем так: ей это нравилось.
Кощей тоже вызывал у Моти интерес, но совсем иного рода. При виде Кощея Мотя смущалась и стыдливо забивалась куда-нибудь в угол или под бабушкин подол. Оттуда исподтишка и с интересом наблюдала Мотя за своим спасителем, то ли присматриваясь к нему, то ли примеряя к себе. Это очень забавляло обоих — бабушку и Кощея.
— Смотри — говорила она с улыбкой — как твоя царевна заневестилась. Гляди, парень, как бы ни унесла она твое сердце.
Кощей посмеивался. Сказать по правде, ему и впрямь было жаль лишать собственной шкурки это добродушное смешное создание, даже в интересах фундаментальной науки. Впрочем, он и не торопился делать этого.
Эликсир как-то сам по себе отошел на второй план, уступив место удовольствию общения с необычайным существом. Казалось, научный интерес к Моте медленно, но верно перерастал в искреннюю привязанность.
Мотю поселили на кухне. Место ей отвели почетное, светлое, на подоконнике. Там было сухо и тепло. За окном кипела бурная провинциальная жизнь. По утрам дворники березовыми метлами заметали двор шумно и весело. Мотя любила наблюдать за ними сквозь оконное стекло. А еще ее интересовали комары и мухи. Она питала к ним исключительное расположение.
Ох, и раскормилась Мотя этой мухотой, раздобрела, стала гладкая, вальяжная. Глаза влажно заблестели, шкурка ожила и расправилась. В движениях появилась сытая истома, а в голосе приятное вибрато.
С той поры, как Мотя обжилась на подоконнике, бедные мухи за километр облетали бабушкину форточку, боясь даже приблизиться к ней, особенно когда бабушка готовила еду или варила варенье.
Легенды ходили среди серого летучего братства о Лютой Моте. Если какая муха и залетит по неопытности к бабушке на сахарную пенку — навек заречется и детям своим накажет.
Анисья с появлением Моти заметно изменилась, словно ожила и даже немного помолодела.
Любительница поговорить, она нашла в лице Моти благодарного слушателя.
Молчаливая Мотя глубоко и сочувственно вздыхала, слушая бабушкины истории, иногда курлыча – ни то утешая, ни то подбадривая старую женщину — но никогда не перечила ей, чем заслужила особое расположение бабушки.
Был ещё один неожиданный момент в их отношениях, о котором стоило бы упомянуть.
С незапамятных времён у Анисьи на подоконнике в глиняном расписном горшочке рос необычный цветок. И ни то чтобы цветок был красив, но какой-то он был не такой, особенный. Не было таких цветов в этих краях.
Еще девчонкой получила она его от матери. И мать строго-настрого наказала ей беречь цветок, как свою жизнь.
Цветок оказался вещим. Он оберегал бабушку. Он оживал, если бабушкино сердце пело, и сникал, когда ей становилось совсем плохо. Он хранил ее жизнь и ее тайну, и это была правда.
Последнее время цветок стал часто болеть. Бабушку это беспокоило. Но с появлением Моти он заметно ожил, зазеленел, а однажды взял, да выбросил бутон.
Бутон раскрылся необычайным ярким дивом. Мотя любила сидеть рядом с ним и молча наблюдать, как красиво переплетаются его лепестки.
Цветок даже кокетничал с Мотей и щекотал ее листиками за ушными щелями. Иногда цветок в шутку неожиданно выбрасывал желтоватую пыльцу прямо в Мотю, та фыркала, квакала и испуганно отскакивала. Обоих это забавляло. Так рождалась их обоюдная симпатия.
Как-то раз среди ночи порыв ветра выбил форточку: Мотю просквозило, она простудилась и заболела. А цветок вдруг начал сохнуть то ли от холода, то ли от боли, то ли от испуга за Мотю. Бабушка решилась помочь им обеим разом.
Средство нашлось, оно уже было опробовано и находилось под руками. Но было это не лекарство и не народное снадобье. О нем-то и пойдет речь дальше…