Все дружки-приятели моего деда были с чудинкой. Выпьют от души и давай рассказывать друг другу удивительные истории. То про святых, то какие-то небывалые случаи, то наврут что-нибудь. Я думаю, они друг перед другом старались — у кого выйдет поинтереснее и пострашнее. Однажды мой дед завел разговор о Кубе и стал рассказывать, что под кожурой одного банана спрятано много других бананов и что плод манго бывает величиной с большую тыкву, а сладости в нем куда больше, чем в сахарном тростнике. Обо всем этом он наслышался от солдат, которые вернулись с Кубы после войны за независимость. Эти солдаты, покалеченные, полуживые, невесть что городили про свою храбрость. Я еще сопливый мальчишка был — и то ни одному слову не верил. Какой-нибудь солдатик рассказывал старикам, что он на один штык насаживал десяток кубинцев и что, мол, стоит кубинцу ударить своим мачете — подымается настоящий ветер и во все стороны летят руки и ноги. Солдаты совсем молоденькие, на войну их посылали как пушечное мясо. Они и сказать толком ничего не умели, плели всякую бредовину. А мой дед рассказывать мастер. Он их, бывало, послушает и потом так распишет, что рот раскроешь. Дед всю жизнь мечтал побывать на Кубе, но сначала не решался, а потом уж годы не позволили. Не сбылась и самая заветная его мечта — отправить на Кубу моего отца с матерью. Но рассказывать про нее умел здорово, что да, то да. Он высокого был роста, крепкий, а на запястье у него — нарост, так и остался смолоду после какой-то драки из-за женщины. Голос — громовой, все перекрывал. Такой голос непременно слушаешь: в нем силы много. Я помню, почти все его рассказы были поучительные. Дед любил собирать ребят возле колодца и рассказывать наставительные истории. Он всегда защищал бедных. Говорил, что правда на стороне бедняков, потому что они живут по совести и по велению сердца, а богачи — корыстью. Мы, дети бедняков, понимали деда с полуслова. И мало того, что жили в бедности, так еще и холод без конца донимал. Куда уж хуже!
Но все равно дед считал, что лучше терпеть голод, чем позориться. Он нам рассказывал про одного доброго сапожника, который жил в полном ладу со своей женой и детьми, вставал на заре и весь день прибивал подметки, распевая песни. Он был бедняк бедняком и совсем не печалился об этом. А по соседству с ним жил один богатый сеньор, разодетый в шелк и золото, но его ничто не радовало. Однажды богатая жена говорит богатому мужу:
— Хулиан, почему наши соседи такие счастливые? Живут в лачуге, за душой ни гроша, а мы при таких деньгах радости не знаем и деток бог не дает? Вон жена сапожника снова на сносях, может, выпросить у них ребеночка и дать им денег взамен, пусть поживут по-людски?
Пришло время, жена сапожника родила сыночка. Богачи взяли его прямо из купели, бедняков щедро одарили, нанесли им всякого добра и нарядов. Словом, все счастливы без меры.
Богачи не могли нарадоваться на ребеночка, а бедняки забыли про бедность и стали жить в роскоши и довольстве. Построили большой дом с фонтанами среди красивых цветов и деревьев. И всего у них было полным-полно. Но по ночам ни добрый сапожник, ни его жена не могли спать спокойно, мучались страхом, что воры, у которых ни стыда ни совести, заберутся к ним и обкрадут их дочиста. Мать на ночь всякий раз говорила детям:
— Хорошенько заприте все двери!
Так вот и жили. Перестали петь, смеяться, веселиться. Однажды жена говорит мужу:
— Знаешь, Педро, разучились мы быть счастливыми. На что нам столько денег, если нас такой страх обуял? Пойди отнеси все соседу Хулиану и скажи, что мы решили вернуться в свою лачугу.
Сказано — сделано. Сапожник отнес добро богачу. Выпросил своего малыша, чтобы он жил с родной матерью и родным отцом. Мальчик на радостях весь вымазался в луже, сбросил ботинка и нарядную одежду. Ходил по деревне голышом довольный-предовольный. Сапожник снова чинил башмаки, и жена работала не покладая рук. Дочки стирали и гладили. Все пошло по-прежнему. Жена богача посмотрела на них и сказала мужу с большой досадой:
— Ну, погляди на этих дурней, Хулиан. Радуются, целый день песни распевают, а сами чуть с голоду не дохнут. Видно, бедняки все такие.
Мне помнятся почти все дедовы рассказы. Но память, конечно, штука коварная, может и подвести. И странное дело! Чем дальше она уводит в прошлое, тем яснее все перед глазами. А вот поди-ка, про недавнее, да хоть взять последние двадцать лет, я мало что помню. Считай, ничего. Точно в голове скорпионы копошатся, надрываешь память — и никак! Ко мне люди с просьбой, мол, вспомни, а толку чуть. Будто от меня прежнего ничего не осталось. Так бывает со стариками. Ты как старый мяч: все в тебе стерто, сморщилось и на свое место больше не вернется.
Лучше молодости ничего нет на свете. Молодой к чему способен, то и сделает без труда, и ум у него живой… Но я веду речь о своем дедушке Гаспаре. Что для него была Куба? Сельва с говорящими попугаями, и на пальмах светлячки горят. Кто у нас в Галисии не мечтал о Кубе? А больше всех те, кому не выпала судьба туда поехать. Когда я рос, только и слышал про Кубу, ну и поклялся: «Пока не увижу ее своими глазами — не умру!» И увидел! Куба всех манила, всех притягивала, любой галисийский крестьянин верил, что там настоящий рай. На Кубе, мол, деньги растут как виноградные гроздья. А на деле — это уж я потом понял — для кубинцев виноград чуть не в диковину. Чего только не придумывали в Галисии про Кубу! И все потому, что мечтали избавиться от нищеты, от голода и от этой проклятой войны в Марокко[203]. Бедность — страшная штука. Бедняк с отчаяния на многое пойдет, родную землю бросит. Но сердцем с ней не расстанется. Ни один галисиец, уж поверьте, не забудет Галисию, пусть даже никогда не увидит ее больше. Ни один галисиец не забыл своего родного языка. Я вот, помните, приехал сюда в шестнадцать лет, а и теперь говорю по-галисийски не хуже, чем в тот первый день, когда ступил на здешнюю пристань. Родной язык прирастает к мозгам с того часа, как мы его услышим от дедов, от отца с матерью. Когда мне случается что-то сказать самому себе, я говорю по-галисийски — глубже забирает. Особенно если на кого озлюсь и хочется отчихвостить его покрепче. Тот галисиец, который забыл свой язык, — отступник и предатель. У меня на слуху, на памяти все истории, которые рассказывал дед, все галисийские песни. Да наш язык куда древнее Римской империи! Потому он так и прилипает к человеку. Недаром говорят, что первое слово, которое произнес человек на земле, — это галисийское ругательство. Сам Родриго де Триана[204] заорал, когда увидел королевские пальмы Кубы:
— ¡Terra, coño![205]
В нашей деревне никакой не было жизни: скука и тоска. Нет, я не вру. Одно развлечение — поговорить, послушать. Ни радио, ни кино, ну ничего вообще, вот и чесали языками. Нашему брату только дай волю поговорить, он и присочинит запросто, у него фантазии хоть отбавляй. И слушатели всегда найдутся: не сидеть же целый вечер дома, штаны просиживать. Моя деревня — она называется Арноса — находится в провинции Понтеведра. Все в этой деревне насквозь отсырело, дождь мелкий, нудный, сеет и сеет не переставая. Ничего примечательного в ней не найти, разве что источники с целебной водой, очень красивые. Словом, деревня как деревня, таких в Галисии много. Думается, в нашей провинции были деревни и побольше и полюднее, но жили везде на один лад. Спозаранку на мессу, потом в поле допоздна. В день святого Иоанна или святого Роха гадали на вербене и змеев запускали. А чаще собирались на ромерию. Ромерия — это веселое гулянье: поют, пляшут, тоже змеев запускают. И для многих хороший случай заработать. Бойко торговали сластями, пончиками, а самый ходкий товар — скапулярии[206] и образки святых. Жизнь, я вам скажу, сплошная неразбериха. Церковь норовила нажиться даже на ромериях. Человек идет развлечься, отдохнуть, а на деле, если вникнуть, все подстроено так, чтобы священники вытянули из него деньги. Выходит, это не гулянье, а настоящий разбой, раз тебя обирают торговцы, нищие и церковники. Такие, как я, у кого в кармане пусто, только глазели по сторонам. Что еще оставалось? Но я смолоду был очень приметливый, каждое слово ловил. На ромериях узнавали разные новости, знакомились, невест приглядывали. Мне тоже случилось встретить там свою первую девушку — дочь Франсиско Фанего, человека бедного, но порядочного, хоть он и выпивоха. Ему и прозвище дали Брюхан: очень был толстый и мог за один раз осушить несколько бурдюков вина. Я, значит, загляделся на него, когда он пил на спор с другими мужчинами, и вдруг смотрю — прямо передо мной его дочь. Касимира была на год моложе меня, но уже в цвету. Грудка высокая, круглится, а волосы смоляные, как у черного дрозда. Очень отец ее любил и баловал до невозможности. В общем, я в нее по уши влюбился с первого взгляда. Ходил за ней следом, даже в церковь, лишь бы постоять рядышком. Все мне в ней нравилось сверху донизу. В жизни не повторится такое, что бывает с тобой в шестнадцать лет, когда присыхаешь к девушке, так что не отодрать. Никакого вина не надо, чтобы голова кругом. Увидишь ее — и тебя как обожжет. Мой дед догадался обо всем сразу и сказал, что я понапрасну теряю время, потому что двое жандармов — они всегда ходили парой, как быки в упряжке, — глаз не спускают с Касимиры. Но влюбленного никто не остановит. У меня характер упорный, я не отступался, пока не вышло по-моему. Расположил ее к себе записочками, цветочками — она и размякла. Стали мы с ней гулять, если можно так выразиться, потому что виделись редко. Нас тянуло друг к другу, и мы шли на разные хитрости, чтобы встретиться в лесу или на хуторе. Чего только не придумывали, как это бывает у молодых, у влюбленных! От этого еще больше распалялись, горели жаром. А встретимся — и как дурачки рассказываем всякие истории, болтаем невесть о чем.