После нашего возвращения домой я окунулся в свой новый проект с оживлённостью, которой не чувствовал с тех пор, как я начал работать над Мировой Дорогой. Тот проект грозил изменить мир, и повлиять на будущее Лосайона, если не всего мира. Этот будет таким же великим, и хотя он, возможно, окажется не настолько же важным, он наверняка будет в числе тех вещей, за которые меня запомнит история.

Никто не возбуждается, рассказывая о том, кто построил дорогу, пусть и магическую, но это… это разожжёт огонь в воображении будущих поколений!

Если я соображу, как добиться невозможного. Я знал, чего хотел, но чар для осуществления этого не существовало. Был набор чар, частично обеспечивавших необходимое, но всё сразу ни одни из них делать не могли. Что хуже, некоторые из функций были такими, какие вообще никогда не делались с помощью чародейства.

Сперва Пенни была довольна, видя, как я погрузился в работу, но когда дни слились в недели, а недели — в месяц, она начала волноваться. Я редко выходил из своей мастерской, кроме как поесть и поспать — и даже на это я отводил очень мало времени. Всё это время из Камерона я отлучался лишь в наш дом в Албамарле, чтобы совершить набег на книги о рунах и математике в библиотеке Иллэниэлов.

Что действительно фрустрировало её, так это мой отказ обсуждать свои планы. Прожитый в виде немёртвого чудовища год не излечил меня от моих недостатков. Я никому не поведал свой план полностью, даже Гарэсу.

Однако мои дети отказывались быть полностью исключёнными из работы. Они были почти такими же упрямыми, как их мать, и слишком уж умными для своего собственного блага. В конце концов я позволил им присоединяться ко мне на короткие промежутки времени, частично — чтобы удовлетворить их любопытство, и частично — чтобы я мог задавать своей дочери вопросы насчёт её особой способности.

— Как именно ты лепишь личность? — снова спросил я. Прежний её ответ был слишком расплывчатым.

Она одарила меня взглядом, говорившим, что я был слишком недалёким, чтобы понять, но всё же снова попыталась объяснить:

— Я ничего особо не делаю. Просто воображаю их, как бард воображает рассказ, целыми и готовыми. Черты их характера — часть этого.

— И сколько на это уходит времени?

— Первые, вроде малышки Грэйс, появились из моих снов, пока я спала, — сказала она мне. — Поэтому она такая умная.

Она, похоже, снова не могла ответить на мои вопросы напрямую. «Грэйс» было именем её первой и самой любимой живой игрушки, миленького медвежонка с красным бантиком. Они были почти неразлучны, и игрушка была до жути сообразительной. Говорить с ней было почти так же, как говорить с моей дочерью… за исключением того, что я чувствовал себя глупо, разговаривая с мягкой игрушкой.

— Ты хочешь сказать, что она умная потому, что появилась из сна?

— Не совсем, — сказала Мойра. — Это потому, что я не спешила, и мой сознательный разум не мешал делу. Заниматься этим наяву труднее, потому что мне нужно научиться, как не давать моим бодрствующим мыслям вмешиваться в процесс. По крайней мере, так мне говорит моя другая мать.

«Другая мать» было кратким обозначением, которое она использовала для другой Мойры. Это помогало избежать путаницы как с её собственным именем, так и с Пенни.

— Значит, теперь ты можешь создать кого-то вроде неё, при этом бодрствуя?

— Да, — сказала она, — но я не могу быть уверенной в том, сколько времени на это уйдёт. Иногда это быстро, а иногда на это уходит не один час. Но простых создавать всегда быстро.

В конце концов мои вопросы стали слишком конкретными, и я начал делиться с ней и с Мэттью более крупными подробностями того, что я намеревался сделать. Я знал, что эа идея найдёт в них отклик, и лишь надеялся, что они не будут болтать о ней, пока она не будет закончена. Мне только и не хватало того, чтобы пошли слухи, особенно когда я сам не был уверен в успехе.

Как только я включил их в процесс, Мойра начала целеустремлённо работать над своей частью моего проекта, и вскоре она начала каждый день носить мне «игрушек» для разговора. В каждом случае мы обсуждали их сильные и слабые стороны, а также их собственные причуды. Большинство из них я отвергал, но постепенно она стала создавать больше сложных и умных конструктов, похожих на её первую игрушку, Грэйс.

Несколько недель спустя её комната превратилась в настоящий зоопарк говорящих игрушек. К счастью, она позволяла угаснуть большинству из них, имевших слишком много изъянов, поэтому хотя она постоянно создавала новых, наш дом они никогда не заполняли до конца.

Я подозревал, что был некий предел тому, сколько существ она могла поддерживать одновременно, если я только не использую на них чары бессмертия — чего я, конечно, делать совершенно не собирался. Именно так создавались Сияющие Боги, и я не хотел участвовать в воссоздании этой ошибки.

И так ещё Сэлиор был где-то на воле. Он освободился, когда Мал'горос разбил щит вокруг Замка Камерон. Откат уничтожил Бог-Камень, и Сэлиор не стал терять зря времени, сбежав. У меня были ключи, необходимые для того, чтобы его связать, но мне нужно было найти его, прежде чем я смогу это сделать.

Ещё одной большой неожиданностью, пришедшей во время моей работы, было понимание моим сыном зачарования. Не будучи Сэнтиром, как его сестра, он не мог помогать ей с её «игрушечным» проектом, поэтому проводил больше времени, наблюдая за тем, как я силился придумать способ заставить мои потенциальные новые чары делать всё то, что мне от них требовалось.

Он никогда не изучал эту тему, и хотя однажды у него также будет доступ к знаниям лошти, пока они ему были недоступны. Но даже так у него был дар к пониманию математики, служившей основанием для рунных структур.

Его взгляд всегда следил за мной, и хотя его вопросы, казалось бы, часто были о вещах, которые вроде бы не касались основной темы, они часто приводили меня к гораздо лучшему пониманию того, что я пытался сделать.

«Если хочешь научиться чему-то действительно хорошо, научи этому кого-нибудь другого», — сказал я себе.

Отсутствие у Мэттью предубеждений оказалось ценным качеством, когда нужно было придумать способ добиться невозможного.

— Зачем тебе вообще нужно, чтобы это повторялось? — спросил он меня после того, как я объяснил ему, что должна была делать так часть чар, над которыми я работал.

— Мне нужно сделать, чтобы эта штука перезапускалась в определённые моменты, иначе… — начал я, и позволил словам повиснуть в воздухе. «Как мне объяснить своему сыну, что вечность приносит с собой особый тип страданий?». — Давай-ка сосредоточимся на том, как это сделать, — сказал я вместо этого.

— А связать это с таймером нельзя? — спросил он.

Я вздохнул — вот бы это было так просто:

— Нет, стазисное поле лишит это смысла. Таймер просто остановится, и больше никогда не запустится.

— Ты уже связал это с ещё чем-то внешним, — сделал наблюдение он. — Эта штука ведь для этого? — указал он на другую часть начерченной мною рунной структуры. Я не говорил ему, для чего эта часть, но его наблюдательный взгляд всё равно это распознал.

— Эта часть определяет человека, который будет им управлять, — объяснил я.

— А нельзя просто позволить им отдавать приказ об этом, вместо того, чтобы чары сами себя перезапускали?

— Они не захотят сбрасывать чары, пока живы, — сказал я ему.

— А если человек умрёт, то разве это не создаст разрыв? — спросил он.

Он имел ввиду тот факт, что из-за связи чар с человеком смерть оного создаст разрыв в цепи, целиком разрушив всю конструкцию. Это была базовая часть природы зачарования, но я его этому ещё не учил. Он снова поразил меня своей смышлёностью.

— Нет, — медленно ответил я. — Это было бы проблемой, но если ты посмотришь сюда, то увидишь, что когда это происходит, то смещает вот эту часть. Таким образом круг снова замыкается, активируя вот этот участок, и это позволяет ему связать себя с новым человеком.

— О, — сказал он. — А почему ты не можешь завязать функцию повторения именно на это? Тебя послушать, так примерно в это время она и должна же использоваться, верно?

— Ну, так нельзя, потому что… — начал я, а затем остановился, подумать, — …потому что это отлично сработает. Етить твою налево!

Он широко улыбнулся мне.

— Сегодня ты заслужил свой ужин, — сказал я ему.

— Значит, ты позволишь мне увидеть вон ту часть? — спросил он.

«Вон та часть» была закрыта куском плотной бумаги, чтобы скрыть её от случайных взглядов. То была основная часть того, что я называл «чарами богов», и именно это я использовал, чтобы связать Мойру Сэнтир. В конце концов он сможет её вспомнить, поскольку эта информация хранилась в лошти, как и многое другое, но пока что я не хотел, чтобы он знал нечто настолько потенциально опасное.

— Боюсь что нет, — ответил я, — но у меня есть кое-что другое, с чем ты можешь мне помочь.

У него загорелись глаза. Его энтузиазм подкупал, и я не мог не задуматься, сколько ещё лет пройдёт, прежде чем работа со мной больше не будет чем-то, что он будет предвкушать.

Я отвёл его в сторону, и показал ему ящики, над которыми работал. Пока что я сделал до конца лишь один, и я продемонстрировал сыну его работу.

— Здорово! — воскликнул он. — Но для чего они тебе?

— Об этом не волнуйся, — сказал я, махнув руками. — Как думаешь, сможешь скопировать то, что я тут сделал? — спросил я, показав ему рунный узор, который я начертил на длинном листе бумаги.

— Конечно, — сразу же согласился он.

— Хорошо, — сказал я ему. — Мне нужно ещё двадцать два таких же.

— Двадцать два?!

— Практика — путь к идеалу[6].

Он громко вздохнул:

— Пап, если я не повторю их идеально, то они не заработают.

Я засмеялся:

— Значит, тебе нужно повторить их в точности лишь двадцать два раза. Главный вопрос в том, сколько учебных попыток у тебя уйдёт, чтобы двадцать два раза получилось как надо.