Нина надолго притихла.

— Я понимаю, — сказала она слабым голосом. — Так. Ты собираешься домой?

Ваня молчала.

Нина сглотнула и поморгала.

— Я оставлю тебя в покое.

Она развернулась и пошла обратно в развлекательный центр. Когда она открыла двери и ступила внутрь, на улицу выплеснулись крики и плач.

Ваня двинулась на запад. Она замедлила шаг, минуя Развлекательный Центр Номер Три. Двое курьеров в серых комбинезонах выводили из него женщину, которая изо всех сил пыталась освободиться.

— Но мы же должны были поделиться! — говорила она с отчаянием в голосе. — Они сказали, что так нам будет лучше! — Ее глаза остановились на Ване. — Эй, сюда! Видите, что они делают?

Курьеры приостановились и повернулись к Ване.

— Идите домой, — сказал один из них. — Сейчас же.

Ваня продолжала идти, глядя в землю перед собой. Арестованная женщина кричала ей вслед, пока ее голос внезапно не оборвался.

Ваня держалась вплотную к стенам, заставляя себя идти в обычном темпе. Замечая других пешеходов, она ныряла в переулки. Раз она столкнулась с еще одной парой курьеров, конвоирующих между собой гражданина. Ваня отошла к ближайшему жилому дому и сделала вид, что соскребает грязь с обуви.

Когда она наконец добралась до кольца теплиц, оно оказалось покинутым. Тепличные лампы горели, но на стенах не мелькало теней ночной смены. Первая труба, слабо освещенная куполами, маячила примерно в пятидесяти метрах от теплиц. Ее скошенный верхний конец резким силуэтом выделялся на фоне темно-серого ночного неба. Ваня остановилась на внешнем краю тепличного кольца. По улицам позади нее разносились обрывки песен, сопровождаемые гневными, пьяными или испуганными криками. Ветерок из тундры пах мокрой травой и старыми автомобилями. От вида невероятно огромных труб у Вани стеснилось дыхание, стало трудно сделать первый шаг. Внутри нее верещал инстинкт, подсказывая ей бежать, пока не стало слишком поздно, бежать и залечь на землю, спрятаться в дальнем углу, под кроватью, в объятьях Нины, стать тихой и незаметной, пока трубы не уберутся куда-нибудь еще. Но безопасных мест больше не было. Единственный путь — вперед. Она шаг за шагом заставляла ноги двигаться к трубе, которая вела к механизму.

Когда Ваня наконец нашла нужное место, то уже оказалась по ту сторону страха. Ее кожу как будто тянуло и щипало, ноги обмякли и подгибались, но она словно смотрела в окно: сама она внутри, а ее тело и тундра снаружи. Низко торчащий вход в трубу был по-прежнему там, со все еще укрепленной внутри лестницей. Опершись рукой о край, она осознала, что у нее нет фонарика. Ей придется делать это в темноте. Крадучись, возвращался ужас.

— Все делает одно только мое тело, — прошептала про себя Ваня. — Это не я. Это только мое тело. — Она перекинула ногу через край.

Слабый свет сверху поблек почти сразу. Когда она, наконец, ступила на твердую землю, вокруг простиралась совершенная темнота, если не считать разноцветных следов и пятен, которыми заполнял отсутствие света мозг. Здесь вибрация чувствовалась сильнее, шум слышался яснее и неожиданно оказался сложным — не одиночным жужжанием, а звуком множества мелких частей, работающих в унисон. В туннеле находился кто-то еще. Ваня замерла в ожидании, к горлу подступила желчь. Ничего не происходило, только было понятно, что она здесь не одна, далеко не одна. Ваня медленно пошла на звук, прижимаясь к грубой стене.

Ее левая нога с грохотом ударилась о дверь, она припала к стене и прикрыла голову руками. За раскатившимся эхо Ваня расслышала, как ей показалось, тихие быстрые шаги в туннеле. Она потянулась и нащупала ручку, которая под нажатием подалась вниз. Ваня проскользнула в проем и как можно скорее бесшумно закрыла дверь.

По другую сторону потолок испещрял зеленовато-белый лишайник, он заставил тьму отступить и высветил лестницу. Ваня отсиделась на ступенях, пока не отдышалась, и продолжила спуск к ждущей внизу двери. Когда она открыла дверь, шум внезапно перерос в оглушительный рев.

Воздух был влажным и тяжелым, с привкусом соли и сточных вод, тут же осевшим у Вани во рту. Машина, работавшая посреди комнаты, похоже, разрослась. Колесо прорезало глубокую борозду в потолке камеры. Отчего-то казалось, что двигатель обновили, увеличили, улучшили; землю вокруг него усеивали осколки и щебень. Перед машиной кто-то стоял и смотрел на Ваню.

Когда Ваня попыталась сосредоточиться на этом «кто-то», кем бы оно ни было, глаза стали ее подводить. Да, перед ней был человек, но какие у него черты лица, цвет или форма — сказать было невозможно, все оставалось ни тем ни сем, неопределимым, и Ване пришлось отвести взгляд. Краем глаза она приметила, что фигура приближается. Вообще взгляд искоса оказался результативным: она различила глаза, руки, которые, впрочем, были не совсем руками, кожу, однако, все это постоянно перемещалось, перетекало. Ваня знала, кем должна была оказаться фигура, и набрала поглубже воздуха:

— Это вы Берольс’ Анна?

Фигура на миг застыла.

— Это вы Берольс’ Анна? — Ее голос отдавался вибрацией в Ваниной груди. — Это вы?

— Это вы?

Смех.

— Это вы это вы?

Фигура приблизилась, от ее массивного тела исходил жар. Ваниной щеки коснулось нечто мягкое, прошлось по обводам ее лица.

— Это вы? — Слова больше не звучали, как передразнивание. Краткая пауза. — Да. В том числе.

— Это вы построили машину? И туннели? И трубы? Что делает машина? — спрашивала Ваня.

— Все строили. Мы и ты. Машина наша. — Существо, ласкавшее Ванино лицо, вдруг ущипнуло ее за щеку. — Ты думала ее. Мы думали ее.

Ваня снова попыталась сосредоточиться на фигуре Берольс’ Анны, но в результате лишь обзавелась болью за переносицей.

— Вы счастливы? — спросила она. — У вас вышла счастливая коммуна?

Берольс’ Анна засмеялась вновь.

— Слово… язык. Слишком малое. Да. Мы — это все. Но вы, — снова мягкое прикосновение к щеке, — вы нет.

— Что «нет»? Счастливы? Или слишком малы?

Ванино тело окутало теплом. Тяжелый запах чего-то, напоминающий кровь, вытеснил зловоние сточных вод. Жар рассеял ее страх.

— Да, — пробормотала над ней Берольс’ Анна. — Вань-я. Ваша оболочка слишком мала.

Ваня ухватилась за подобие руки. Оно было твердо, и в тоже время — нет, и гудело от сдерживаемой силы.

— Можете вы прийти и спасти нас? В Аматке?

— Впустите нас, — тихо пропела Анна.

— Но как?

— Уберите имена. Освободите слова. Всего чуть-чуть еще. Сожгите немножко больше.

— Как библиотеку?

— Да. Немножко больше.

— И тогда вы придете?

— И тогда мы придем. Вы станете всем. Вы все станете всем.

Берольс’ Анна царапнула Ванину щеку и вздернула ее подбородок. Ваня широко раскрыла глаза и посмотрела в лицо Берольс’ Анны, и то внезапно оказалось в фокусе.

В ночь после того, как Ларс рассказал ей об огнях в небе над старым миром, Ване снился сон. Серая завеса, закрывавшая небо, потрескалась и разлетелась прочь. Гигантские сферы, светящиеся цветами, которых Ваня никогда раньше не видела, медленно двигались на глубоком черном фоне неба со звуком, сотрясавшим землю. Земля ушла из-под Ваниных ног. Ваня зависла в пустоте, немыслимо крохотная среди великолепия сфер.

То самое чувство вернулось, когда она взглянула в глаза Берольс’ Анны. Перед ними все разлеталось прочь.

Ваня не знала, сколько времени прошло с момента, как она спустилась в шахту, но вернулась она наверх еще поздним вечером или ранней ночью. Вздымающиеся в небо трубы больше не пугали ее. Они были Аматкой. Вокруг слышался тихий скрип выпирающих из земли новых труб.

Улицы были пусты. Из некоторых домов доносился шум, словно там шла вечеринка или драка. Ящики для утилизации снаружи зданий валялись опрокинутые, из одного на тротуар вытекала большая лужа слизи. Где-то на востоке оставалась захваченная истерией Нина.

Дверь в офис коммуны была открыта. То там, то здесь в здании горели окна — главным образом на верхнем этаже, где работал комитет. В отделе регистрации было темно, но, когда Ваня включила настольную лампу, стало ясно, что вечером там кто-то побывал. Бумаги и журналы валялись в беспорядке, дверь в архив стояла приоткрытой. Там, внизу, разлетелись по полу листки наподобие расклеенных по всей колонии инвентарных списков. Дверь в защищенный архив все еще была закрыта и заперта, и ее ни за что не открыть без ключа. Ваня сунула руку в карман анорака и потрогала сгустившийся кусок слизи.

В отделе было полно маркеров. Вернувшись в архив, Ваня прикрыла за собой дверь, вынула из кармана ложкоподобный слиток и написала на черенке КЛЮЧ. «Ключ, ключ, ключ, ключ, ключ», — зашептала она.

Он дернулся в ее руке. Что-то внутри Вани сопротивлялось. Называние вещи другим именем по-прежнему рождало в ней прилив смутного, неопределенного ужаса, который парализовал мозг. Она стиснула зубы и закрыла глаза. «Ключ, ключ, ключ, ключ. Это ключ. У меня в руке ключ».

Когда она снова открыла глаза, в ее руке находилась палочка, уширяющаяся с одного конца. Считать ее ключом было бы сильной натяжкой. Правда, она не предоставила ключу замка, который тому следует открывать. Она вставила ключ в дверной замок защищенного архива. «Ключ, ключ, ключ».

Псевдоключ погрузился в замок. Ваня толкала его, пока не встретилась с сопротивлением, и снова прикрыла глаза. «В ключе есть насечки, которые подходят к штифтам в замке. Насечки достаточно жесткие, чтобы штифты сдвинулись. Ключ подходит к замку. Насечки на бородке подходят к штифтам. Ключ может открыть замок». У нее разболелась голова.

Наконец она снова открыла глаза и попыталась повернуть палочку влево, но та вывернулась из руки — в конце концов, у ключа не было нормальной головки. Ваня зажмурилась. «У ключа есть головка, у ключа есть головка, у ключа есть головка».