Деревянные скамьи, заполнявшие массивную пещеру из красного камня, были заполнены фигурами в бледных капюшонах, их синие драгоценные камни мерцали в свете факелов, когда они ждали начала службы на закате. Неста заняла место на задней скамье, заработав несколько любопытных взглядов от женщин в капюшонах, которые проходили мимо, но никто не говорил с ней.

В дальнем конце помещения стоял помост, хотя алтаря на нем не было. Из земли поднималась колонна из натурального камня, вершина которой уплощалась в нечто вроде подиума. Ничего больше. Ни статуй, ни идолов, ни позолоченной мебели.

Белокурая фигура прошествовала по проходу, холодный ветер преследовал ее по пятам, и остальные отошли подальше. Неста напряглась, когда сумеречные глаза Меррилл остановились на ней и сузились от узнавания-и ненависти. Но женщина продолжала двигаться, занимая свое место на возвышении, где появилась Клото. Гвин по-прежнему не появилась.

Последняя из жриц нашла свободное место, и наступила тишина, когда группа из семи женщин ступила на помост рядом с Меррилл и Клото. Некоторые были в капюшонах, другие-с непокрытой головой. И одна из этих жриц с непокрытой головой…

Гвин. Ее глаза загорелись озорством и восторгом, когда они нашли Несту, как бы выражая, удивление.

Неста не могла не улыбнуться в ответ.

Где-то рядом семь раз прозвенел колокол, эхом отдаваясь от камней, от ног Несты. Каждый раскат был призывом сосредоточиться. Все встали при седьмом раскате. Неста смотрела на море бледных одежд и голубых камней, когда вся комната, казалось, затаила дыхание.

Как только седьмой колокол закончил звонить, разразилась музыка.

Не из каких-то приборов, а со всех сторон. Как будто они были одним голосом, жрицы начали петь, превратившись в волну искрящегося звука.

Неста могла только изумленно таращиться на прекрасную мелодию, голоса из передней части пещеры манили ее, поднимаясь выше остальных. Гвин пела, высоко подняв подбородок, от нее, казалось, исходило слабое сияние.

Музыка была чистой, древней, то шепчущей, то дерзкой, то похожей на завиток тумана, то на позолоченный луч света. Она закончилась, и Меррилл заговорила о Матери, о Котле, о земле, о солнце, о воде. Она говорила о благословениях, мечтах и надежде. Милосердии, любви и росте.

Неста вполуха слушала ее, ожидая, что звук, совершенный, прекрасный звук, начнется снова. Гвин, казалось, светилась от гордости и удовольствия.

Меррилл закончила молитву, и группа начала новую песню.

Песня была как коса — коса из семи голосов, вплетающихся и выплетающихся, отдельные пряди, которые вместе образовывали узор. На полпути в руке певицы слева появился барабан. В руках одной из них, сидевшей справа, заиграла арфа. В центре зазвучала лютня.

Она никогда не слышала такой музыки. Как заклинание, сон, обретший форму. Вся комната пела, каждый голос резонировал в камне.

Но голос Гвин возвысился над ними всеми, ясный и сильный, и все же хриплый на некоторых нотах. Меццо-сопрано. Это слово всплыло из глубин памяти Несты, произнесенное тучным учителем музыки, который быстро объявил Несту безнадежной в пении или игре, но обладающей необычайно тонким слухом.

Песня закончилась, и из Меррилл полились новые молитвы и слова, Клото молчала рядом с ней. Потом заиграла другая песня — на этот раз веселее, быстрее, чем первая. Как будто песни были прогрессией. Это был мелодичный напев, слова переливались друг через друга, как вода, танцующая на склоне горы, и нога Несты постукивала по земле в такт ритму. Неста могла поклясться, что под подолом одеяния Гвин нога жрицы делала то же самое. Слова и контрмелодии танцевали вокруг и вокруг, пока стены не загудели от музыки, пока камень, казалось, не запел в ответ.

Они закончили и начали другую песню, которую сопровождал раскатистый барабанный бой, а затем один голос. Затем к ним присоединилась арфа, а вместе с ней и второй голос. Потом лютня и третий голос. Все трое пели вокруг и друг другу, еще одна коса голосов и мелодий. Они дошли до второго куплета, и остальные четверо присоединились к ним, и все в комнате вместе с ними.

Голос Гвин взмыл, как птица, над пещерой, когда она начала третью песню соло, и Неста закрыла глаза, наклоняясь к музыке, закрывая одно чувство, чтобы насладиться голосом своей подруги. Что-то манило в песне Гвин, чего не было в песне других. Как будто Гвин звала только ее, ее голос был полон солнечного света, радости и непоколебимой решимости. Неста никогда не слышала такого голоса, как у Гвин — поочередно натренированного и дикого, как будто было так много звуков, борющихся за то, чтобы вырваться из Гвин, что она не могла полностью сдержать их. Как будто звук должен был высвободиться в мир.

Остальные присоединились к Гвин для второго куплета, и гармония арфы поднялась над их песней, арками бессловесных нот.

С закрытыми глазами только музыка имела значение — песня, голоса, арфа. Она обернулась вокруг нее, как будто она упала в бездонную лужу звука. Голос Гвин снова зазвучал на такой высокой ноте, что был похож на луч чистого света, пронзительный и призывающий. Два других голоса присоединились, пульсируя вокруг этой повторяющейся высокой ноты, арфа все еще бренчала, голоса шептали и текли, убаюкивая Несту вниз, вниз, вниз в чистое, древнее место, где не существовало никакого внешнего мира, никакого времени, ничего, кроме музыки в ее костях, камнях у ее ног, сбоку и над ее головой.

Музыка обретала форму в глазах Несты, когда жрицы пели стихи на языках столь древних, что их больше никто не произносил. Она увидела то, о чем говорила песня: мшистую землю и золотое солнце, чистые реки и глубокие тени древнего леса. Арфа заиграла, и впереди покатились горы, словно от удара этих струн рассеялась пелена, и она полетела к ней — к массивной, окутанной туманом горе, к земле, бесплодной, если не считать мха, камней и серого, бурного моря вокруг. На самой вершине горы возвышались две вершины, а на камнях, торчащих по бокам, были вырезаны странные древние символы, такие же древние, как сама песня.

Тело Несты растаяло, ее кости и камни пещеры стали далеким воспоминанием, когда она вплыла в гору, увидела высокие резные ворота и прошла через них в темноту, настолько полную, что она была первозданной; темнота, полная живых существ, ужасных вещей.

Тропинка вела в темноту, и она пошла по ней, мимо дверей без ручек, запечатанных навсегда. Она чувствовала, что за этими дверями скрываются ужасы, один ужас больше других — существо из тумана и ненависти, — но песня вела ее мимо них всех, невидимая и незамеченная.

Это место было смертельно опасным. Место страданий, ярости и смерти. Сама ее душа трепетала, бродя по его залам. И даже несмотря на то, что она прошла мимо двери, защищая ее от этого существа, более ужасного, чем все остальные… она знала, что оно наблюдает за ней. Она отказывалась оглядываться, признавать это.

Так Неста плыла вниз и вниз, арфа и голоса пульсировали и направляли ее, пока она не остановилась перед скалой. Она положила на него руку, чтобы убедиться, что это всего лишь иллюзия, и прошла через нее, вниз по другому длинному коридору, под самой горой, а затем оказалась в пещере, почти близнеце той, в которой пели жрицы, как будто они были связаны песней и сном.

Но не из красного камня, а из черного. Символы были выгравированы на гладком полу, на изогнутых стенах, поднимаясь к потолку так высоко, что он терялся во мраке. Заклинания и обереги пульсировали вокруг комнаты, но там, в центре пространства, она стояла на полу, как будто ее положил кто-то, кто просто ушел и забыл …

Там, в центре комнаты, стояла маленькая золотая арфа.

Холод просочился сквозь Несту, проясняя ее мысли достаточно, чтобы понять, где она находится. Что музыка жриц погрузила ее в транс, что ее собственные кости и камень горы, окружавшей ее, были ее магическими инструментами, и она перенеслась в это место …

Арфа поблескивала в темноте, словно в металле и струнах таилось собственное солнце. Сыграй на мне, — казалось, шептала она. Дай мне спеть. Соедини свой голос с моим.

Ее рука потянулась к струнам. Да.

Арфа вздохнула, с нее сорвалось тихое мурлыканье, когда рука Несты приблизилась. Мы откроем двери и пути; мы будем двигаться через пространство и вечность вместе. Наша музыка освободит нас от земных правил и границ.

Да, она будет играть на Арфе, и не будет ничего, кроме музыки, пока не погаснут звезды.

Играй. Я так давно хотела играть, — сказала она, и Неста могла поклясться, что услышала в этом звуке улыбку. Что может открыть здесь моя песня? Холодный, невеселый смех пробежал по костям Несты. Она снова запела: Играй, играй…

Песня оборвалась, и видение разбилось вдребезги.

У Несты подогнулись колени, когда зал вновь прояснился, и она рухнула на скамью, заработав встревоженный взгляд Гвин через толпу. Сердце ее бешено колотилось, во рту пересохло, словно он наполнился песком, и она заставила себя подняться. Выслушав конец службы, она собрала все воедино и поняла, что обнаружила в своем невольном прорицании.

***

— Ты в этом уверен?

Кассиан прислонился бедром к столу Риса.

— Неста сказала, что Арфа находится под Тюрьмой.

— Она никогда не была в Тюрьме, — нахмурился Рис.

Кассиан искренне думал, что Неста может быть пьяна, когда час назад она ворвалась в столовую, задыхаясь, и рассказала ему свою дикую историю. Он едва мог понять, что она сказала, за исключением того факта, что она верила, что Арфа была в Тюрьме.

Хуже того, она разбудила Арфу в Тюрьме. Какое опустошение это может вызвать? Эта мысль холодила Кассиана до глубины души.

Поэтому он прилетел сюда и нашел Риса в своем кабинете. Он снова корпел над томами старых целителей, пытаясь найти способ спасти свою пару.