Молимо се вишнем Богу Да удари росна киша…).

Теперь перейдемъ къ другому обряду — опахиванію. Опахиваніе чаще всего совершается во время эпидемій. Смыслъ его — обведеніе магическаго круга; пріемъ, знакомый намъ уже по оберегамъ. Пріемъ этотъ извѣстенъ былъ и древнимъ римлянамъ, опахивавшимъ города, извѣстенъ на Западѣ, широко практиковался и кое-гдѣ все еще практикуется и у насъ. У насъ существуютъ и пѣсни, спеціально относящіяся къ обряду. Обрядъ совершается ночью; въ немъ принимаютъ участіе однѣ женщины. Соху тянетъ обыкновенно или вдова, или беременная женщина, или старуха. Вся сила въ дѣйствіи, а не въ пѣсняхъ. Это видно уже изъ того, что обрядъ иногда совершается въ глубокомъ молчаніи). Магическій кругъ мѣшаетъ проникновенію въ деревню болѣзни, которая обыкновенно представляется въ видѣ живого существа, иногда человѣка. Но, чтобы случайно

314

еще во время опахиванія она не попала въ кругъ, стараются ее въ это время отогнать. Для этого вооружаются косами, серпами, кочергами и т. п. и размахиваютъ ими). Если попадется во время процессіи какое-нибудь живое существо, его убиваютъ (иногда даже человѣка), полагая, что болѣзнь, спасаясь, приняла видъ животнаго). Иногда во время обхода кричатъ: „зарублю! засѣку“)!. Подобные угрожающіе крики вмѣстѣ съ описаніемъ обряда и послужили началомъ заклинаній. Поповъ сообщаетъ слѣдующую пѣсню, поющуюся при опахиваніи отъ холеры.

Мы идемъ, мы ведемъИ соху, и борону,Мы и пашемъ, и боронимъ,Тебѣ, холерѣ, бороду своротимъ.Сѣемъ мы не въ рожу землюИ не родимъ сѣмена 4 ).

Пѣсня распадается на два элемента: 1) угроза и 2) описаніе обряда. Угроза первоначально производилась различными орудіями. Какъ приростала къ угрозѣ дѣйствіемъ угроза словесная, мы видѣли выше (стр. 144). Такимъ образомъ, опять вся пѣсня выросла изъ обряда. Для пониманія послѣднихъ двухъ строкъ -

„Сѣемъ мы не въ рожу землюИ не родимъ сѣмена“ —обратимся къ пѣснѣ отъ „коревьей смерти“.Опахивая деревню отъ „коровьей смерти“, поютъ:Вотъ диво, вотъ чудо,Дѣвки пашутъ,Бабы песокъ разсѣваютъ,Когда песокъ взойдетъ,Тогда къ намъ смерть прійдетъ 5 ).

315

Значитъ, во время паханія сѣялся песокъ. Обрядъ сѣянія песка въ проведенную борозду сохранился въ Курской, Орловской, Воронежской губ. Песокъ сѣютъ вдовы, а сохой управляетъ дѣвка, рѣшившая не выходить замужъ. Везетъ соху баба-неродиха). Такимъ образомъ все символизируетъ безплодіе. Въ первой пѣснѣ этотъ обрядъ далъ лишь только лишнюю деталь въ описаніи. Во второй — изъ него уже родился мотивъ невозможности, широко практикующійся въ заговорахъ. Иногда въ обрядѣ опахиванія вмѣсто угрожающихъ орудій появляются иконы и свѣчи. Сообразно съ этимъ измѣненіемъ характера процессіи измѣняется и пѣсня.

Выйди вонъ, выйди вонъИзъ села, изъ села.Мы идемъ мы идемъДевять дѣвокъ, три вдовыСо ладономъ, со свѣчами,Съ Божьей Матерью 2 ).

Это уже результатъ воздѣйствія христіанскихъ понятій на дохристіанскій обрядъ и пѣсню. Развитіе пѣсенъ-заклинаній отъ смерти совершалось или задолго до христіанства, или по крайней мѣрѣ въ сторонѣ отъ христіанства. На это указываетъ сохранившаяся длинная пѣсня эпическаго характера, поющаяся при опахиваніи; она чужда всякаго христіанскаго элемента. Въ ней даже нельзя заподозрить и забытой христіанской символики, что и вполнѣ понятно. Вѣдь церковники, которымъ Мансикка приписываетъ внесеніе въ заговоры символики, не могли, конечно, имѣть какое-либо отношеніе къ обряду, совершающемуся бабами. Они могли только выражать общее отрицательное отношеніе церкви къ такимъ обрядамъ.

Отъ океанъ-моря глубокаго…Выходили дванадесять дѣвъ,Шли путемъ, дорогою немалою

316

По крутымъ горамъ, высокіимъ,Ко тремъ старцамъ старыимъ…„Ставьте столы бѣлодубовые…Точите ножи булатные,Зажигайте котлы кипучіе,Колите, рубите на мертвоВсякъ животъ поднебесный…“[На крутой горѣ высокойКипятъ котлы кипучіе,]Во тѣхъ котлахъ кипучіихъГоритъ огнемъ негасимыимъВсякъ животъ поднебесный,Вокругъ котловъ кипучіихъСтоятъ старцы старыеПоютъ старцы старыеПро животъ, про смерть,Про весь родъ человѣчь.Кладутъ старцы старыеВсему міру животы долгіе;Какъ на ту ли на злую смертьКладутъ старцы старыеПроклятьице великое.Сулятъ старцы старыеВѣковѣчну жизньНа весь родъ человѣчь 1 ).

Воздержусь отъ разрѣшенія вопроса о томъ, кто такіе старцы и дѣвы. О. Миллеръ въ старцахъ видитъ свѣтлыхъ божествъ, а 12 дѣвъ сближаетъ съ трясавицами). Мнѣ кажется, что въ пѣснѣ несомнѣннымъ можно принять только общее свидѣтельство о какихъ-то искупительныхъ жертвахъ-чарахъ. Пѣсня только описываетъ такую жертву въ преувеличенныхъ и фантастическихъ чертахъ — пріемъ, постоянно наблюдающійся въ заговорахъ, оторвавшихся уже отъ породившаго ихъ обряда. Въ жертву приносились животныя, а можетъ быть даже и люди. Указанія на искупительную жертву, приносившуюся во время эпидемій и

317

вообще при желаніи избавиться отъ смерти, сохранились въ уцѣлѣвшихъ кое-гдѣ обычаяхъ (не только у насъ, но и у другихъ народовъ) зарывать въ землю какое-нибудь животное во время эпидемій). Подобная искупительная жертва и породила приведенную выше пѣсню.

Обратимся теперь къ одному изъ украинскихъ мотивовъ купальскихъ пѣсенъ. Вотъ одинъ изъ множества варіантовъ:

Oj na kupajli ohóń horýť,A u Iwana serce bołýt’,Nechàj bołýt’, nechàj znaje,Nachàj inszoji ne zajmaje,Nechàj jidnú Hannu maje 2 ).