Виталий просто очумел от работы, но командовать он мог лишь своими руками и ногами. Полы он мыл по-матросски: выливал несколько ведер воды и тер шваброй. Надо было просеять соль, развести ее в воде. Опрятно держать инвентарь и посуду. И топка печи — дело далеко не простое — целое искусство.

Учитывая, что парень все же преждевременно выписался из больницы, а у Алеши и так дел по горло, я заявлялся в пекарню ежедневно, как на работу, благо жил в соседней комнате. У меня даже появились свои личные обязанности: каждое утро я промывал кипятком бак для заварки, дежи, всякие мелкие принадлежности для хлебопечения — лопаты, кисти из щетины, деревянные веселки для размешивания муки с водой, сито для просеивания муки. И уж совсем неожиданностью для всех оказалось то, как я наловчился плести халы, чуть ли не быстрее, чем Алеша.

За этим делом и застал меня отец. Он стоял в дверях и, улыбаясь, смотрел, как ловко и споро формую я на столе халы. Хватаю кусок теста, расплющиваю в лепешку, растягиваю, приминаю, превращаю лепешку в батончик, раскатываю его ладонями (концы полученных жгутиков должны быть гораздо тоньше, чем середина). Шесть готовых жгутиков заплетаются, словно коса, оставшиеся кончики сводятся вместе и сплющиваются пальцами. Вот!.. Готовую халу кладу на доски, посыпанные мукой. Перед посадкой в печь халы смазываются яйцом.

— Помогает? — кивнул на меня отец.

— Золотые руки у Андрея, — серьезно сказал Алеша. — Проходите, Андрей Николаевич, в комнату и раздевайтесь. Сейчас посадим халы в печь и освободимся минут на сорок пять.

На верху лестницы показалась Христина в платье лимонного цвета из тонкой шерсти. Чудеса, только что видел ее во фланелевом халатике.

— Андрей Николаевич! — радостно воскликнула она и сбежала вниз. Большие глаза ее сияли, как обрызганные росой фиалки. Волосы, которые она носила подобранными, чтоб не мешали, она успела распустить — цветущая рожь!..

Христина даже не скрывала свою радость — зачем? — она любила моего отца и готова была отстаивать свою любовь перед целым светом. Не знаю (тогда не знал), любил ли он ее, но, во всяком случае, восхищался ею. А кто не восхищался?

Христина провела отца в комнату ребят, первую, проходную, где они отдыхали, коротали свободное время, там же стоял телевизор.

Отец с Христиной присели у стола и оживленно заговорили. Я невольно взглянул на Алешу. Он старательно подгребал жар печи наперед, готовя печь для посадки хал. Широкое, добродушное лицо его раскраснелось, глаза смотрели грустно. Бедный друг мой…

Покончив с последней халой, я включил электрический чайник и стал накрывать на стол.

— Подождите горячую булку, — посоветовал Виталий, присоединяясь к нам. За ним скоро вошел Алеша и устало опустился на стул у окна.

Христина еще вчера рассказала, что директор института «Проблемы Севера», то есть мой отец, достал для нее автобус, так, маленький фургончик зеленого цвета. Но сама она водить не умеет, а постоянного шофера ей предоставить не могли, так как фургончик будет простаивать то здесь, в Зурбагане, то на участках, куда она будет выезжать на несколько дней для медицинских обследований.

— Мне бы такого шофера, чтоб он и за лаборанта или даже медбрата при необходимости сошел. Я б его обучила всему, что требуется, — сказала она, взглянув на меня.

— Трудное дело подыскать такого, — усмехнулся отец. — Разве вот наш Андрейка… Когда освободится от пекарни. Кстати, тебе, Алеша, выделили второго помощника — только ищи его сам. Ребята помогут.

Христина слегка покраснела.

— А я ведь и подговаривалась насчет Андрея… Ты согласен, Андрюша?

Черт побери, кажется, я в Зурбагане нарасхват!..

— Я-то согласен, раз в пекарню дают человека, но сначала надо экзамен на водителя сдать. Прав-то у меня нет, хотя машину водить умею — легковую. А вообще, говори с Кузькиным. Я поступлю к нему на автобазу.

— Это можно ускорить, — сказал отец, — но временно, учтите. В Зурбагане требуется тренер по фигурному катанию. Родители требуют.

— Не хочу, — мрачно отозвался я. — Не хочу быть тренером. Разве после работы… Немножко.

— Нужно, Андрей, понимаешь? А. где Женя? В рейсе? — спросил отец о своем любимце.

— Сейчас придет, — отозвался Алеша. — Да вот и он.

Женя уже приветствовал всех. Умывшись и наскоро переодевшись, он присел к столу, заявив, что есть не хочет — пообедал, но чаю с горячей халой выпьет с удовольствием.

После чая мы все по приглашению Христины поднялись к ней наверх. У нее было уютно и как-то светлее. Комната уже приняла что-то от ее индивидуальности. Книги пока лежали на столе, на подоконниках и на полу. На стеллаже во всю стену, который ей смастерил Алеша (в армии в стройбате он научился плотничать), еще не просохла краска.

— Завтра покрою лаком, просохнет, и можешь раскладывать свои книги, — сказал Алеша.

— Спасибо тебе, Алеша! — поблагодарила Христина и взглянула на отца: — Андрей Николаевич, почитайте стихи. Помните, как вы читали нам у костра в экспедиции?

Отец не ломался.

— Что же прочесть?

— Что вам самому хочется. Из ваших любимых поэтов.

Мы уселись поудобнее. Я возле Христины, на ее тахте, ребята на стульях у стола, отец в единственное кресло. Он читал для всех, но смотрел на Христину. Читал он стихи хорошо, как читают сами поэты. И был очень красив и молод. Никогда не дашь ему сорока лет. Он читал Вознесенского.

Мир — не хлам для аукциона.Я — Андрей, а не имярек.Все прогрессыреакционны,Если рушится человек.Не купить нас холодной игрушкой,Механическим соловейчиком!В жизни главное человечность— Хорошо ль вам?Красиво ль? Грустно?Край мой, родина красоты,Край Рублева,Блока,Ленина,Где снега до ошеломленияЗавораживающе чисты…

Когда он дошел до этих слов, у меня мурашки побежали по спине — так выразителен и звучен был его голос.

Выше нет предопределения— Мирк спасениюпривести!

Отец еще долго читал стихи Блока, Цветаевой, Тарковского, Ахмадулиной. А я смотрел на него и думал о том, как я люблю своего отца! Видно, каждому мальчишке, каждому парню необходим отец… быть может, больше, чем мать. Хотел бы я стать таким, как он: добрым, умным, терпеливым и мужественным. У него не было ноги, но разве вызывал он жалость? И в голову бы не пришло никому жалеть его. Он был сильным человеком, мой отец, и я гордился им.

Внезапно он бросил читать стихи и попросил Женю спеть что-нибудь свое.

— Мое? После… Блока и Вознесенского?

— Каждая собака лает своим голосом, — напомнил отец слова Чехова.

— Я принесу гитару, — вызвался Виталий.

Женя охотно спел новую свою песню, сочиненную им за последний рейс.

Песенка нам всем понравилась. Вот она, переписанная целиком:

ИДУЩИЕ НА ОКЕАНМы, первопроходцы века,Упрямо идем на восток,Сквозь горы, тучи и реки…За нами — рельсы и ток.Мы видели странные, розовыеЦветы на искристом снегу.В мае дремали морозы,А мы врубались в тайгу.Мы пели веселые песни,Когда бесновался буран.И мир нам казался тесен,И рядом совсем океан.