- Никто из нас не имеет права писать о Сталинградской битве, если не побывает в городе сам. Нет морального права рассказывать о боях, которых ты не видел.

Околачиваться во фронтовых и армейских тылах, добывать в тылу материал из вторых или третьих рук считалось у нас в редакции большим грехом. Особенно непримиримым был в этом отношении Алексей Сурков. В одном из своих писем, отчитываясь за фронтовые дела, он с привычным юмором писал: "Ну, что я могу сообщить о своих солдатских "подвигах"? Из окружения с боем солдат не выводил. Доты своим телом не прикрывал. Чего не было, того не было. Просто я всю войну проездил на попутных полуторках и в теплушках, набираясь там, главным образом, мудрости о войне. Старался не задерживаться в расположении фронтовых и армейских штабов, черная вдохновение в оперативных отделах. Стремился по возможности скорее добраться до полка и батальона, где, собственно, и делалась история войны в первой инстанции... Вообще же, находясь на полковых и батальонных НП или заползая в окопы переднего края, чтобы побеседовать с солдатами и офицерами, приходилось делать то, что делали они..."

Свою позицию в этом Алексей Александрович даже изложил в сатирических стихах. Зашел как-то он ко мне и вручил стихотворное послание с длинным, в первой своей части заимствованным у Жуковского названием - "Певец во стане русских воинов, или Краткий отчет об очередной командировке вашего собственного корреспондента". Есть в нем строки о том, как редактор, узнав, что "спецкора на месте нет", среди ночи разыскивает его и срочно отправляет на фронт:

...Пускай тогда до Берлина Был путь далек и тернист, К Валуйкам был мощно двинут Разбуженный журналист. Был лих измышлять заданья Редактор тот, супостат... Вот в сумке шуршит предписанье, И литер, и аттестат. Мчит "газик", и снег летучий Вбивается в жесткий тент. На "утке" ныряет в тучи Ваш собственный корреспондент. Пробив черту горизонта, "Пробрив" овраги и лес, В районе Н-ского фронта Он сваливается с небес.

Если не считать шпильки редактору-"супостату", как будто ничего особенного в стихах нет. Но вот читаю вторую главу:

Болтая и споря яро, Укутана в дым и шум, Пасется в штабе отара Властителей наших дум. Ведут дебаты и споры И в завтраки и в обед Скучающие собкоры Всех агентств и всех газет. В АХО добывают водку И ссорятся из-за пайка. А вечером щиплют сводку, Как жирного индюка... По ветру настроив лютни, В сироп макают перо Собкоры из ТАСС и трутни Из улья Информбюро. Зовутся фронтовиками Вдали от солдатских дел. У них всегда под руками Оперативный отдел... В Москве же приладят каски К свинцовым своим башкам И будут рассказывать сказки Доверчивым чудакам... От этой дешевой фальши, Как от зачета студент, Пугливо бежит подальше Наш собственный корреспондент. Он птахой порхнул с порога, Над ним небосвод, как зонт. От штаба ведет дорога Туда - на войну, на фронт.

Остановился я на этой главе и с укором посмотрел на Суркова:

- Алеша! Очень злые и жестокие слова. Вот так, всех огулом? Ты что же нашего брата позоришь. Справедливо ли?..

Сурков сразу же отпарировал:

- Во-первых, не всех. Тот, кому это адресовано, сразу себя найдет. Жестокая справедливость. А Крикун из "Фронта"? Еще с большим перцем.

Действительно, выведенный Корнейчуком в пьесе "Фронт" газетчик Крикун как раз такого типа человек. Драматург вложил ему в уста именно то, о чем говорил Гроссман и о чем написал Сурков: "С радостью я был бы на передовой, но как спецкор по фронту должен быть, к сожалению, при штабах..." И опубликовано это было в "Правде", а затем и прозвучало со сцены МХАТа и других театров...

- У меня, - продолжал Алексей Александрович, - тоже сатирическое заострение и укрупнение. Но ты читай дальше. Там кое-что объяснено:

Пропел я это начало (Быль молодцу не укор!), И вроде как полегчало На сердце моем с тех пор, И вроде как оборвалась Моей жестокости нить. Хотя бы и полагалось Еще кой-кого казнить. Предчувствую я заране Блюстители скажут мне: "Как смел ты о всякой дряни Писать на святой войне? Наместо баталий дивных, Как смел ты, жалкая тварь, Воздвигнуть свалку противных, Похожих на маски харь?" Обстрелян вопросов градом, Отвечу я, не таясь: "Нередко с доблестью рядом Гнездятся плесень и грязь. Святое мы не порочим, Но нам ли таить грехи? А о святом, между прочим, Писали и мы стихи. Что в нашей жизни отлично И дряни какой процент Об этом знает прилично Ваш собственный корреспондент. Кто песне своей заранее Лишь доблесть дает в удел, Тот сам расчищает дряни Дорогу для грязных дел".

Тогда эти стихи не были напечатаны, да и Сурков не предназначал их для публикации - они касались журналистской кухни, главным образом редакционного люда. Но есть там и общезначимые вещи. Поэтому и включил их поэт в послевоенное Собрание своих сочинений. А потом подарил мне и написал густыми чернилами: "Это - твое".

Читаешь последние строки этого стихотворения и ловишь себя на мысли, что для нашего брата - газетчика они, эти строки, и особенно последние, актуальны и сейчас.

* * *

Вернусь, однако, к сталинградским делам.

Гроссман вместе с Гехманом переправились на правый берег через кипевшую от разрывов снарядов и бомб Волгу. Прибыли они в "трубу" - так называлось подземелье, где расположился в нескольких десятках метров от передовой линии штаб дивизии, показали Родим цену редакционную телеграмму. Потом спецкоры мне рассказывали, что Родимцев, прочитав ее, вроде смутился. Выл и рад и не рад. С одной стороны - приятно, что о тебе скажут добрые слова, а с другой... Он шутя заметил:

- Знаете, я человек суеверный. Помню, у вас была статья о Доваторе. В тот же день его убило. Выла фотография Панфилова. Его тоже в тот же день убило...

Между прочим, суеверным был и сам Гроссман. Написав свой очередной очерк, он обращался к Гехману, с которым часто путешествовал по фронту: