Катрин медленно спускалась по лестнице, опираясь дрожащей рукой о перила. «Почему я не выстрелила… Почему… Да еще говорила с ним, словно… словно…Как я могла так низко пасть, как я могла… Как можно было хоть на мгновение представить, что этот мерзавец достоин любви. Господи, да какая любовь!» Она истерически рассмеялась. Неизвестно, сколько времени она б еще пыталась совладать с душившими ее слезами, но звонок мобильника заставил Катрин вспомнить об окружающем мире. Катрин достала телефон из сумки, кинула на экран равнодушный взгляд — Фафнир… Ах, как вовремя! Она вновь зашлась в хриплом хохоте — только его ей сейчас и не хватало!
Конечно, она не стала отвечать — какой смысл? Она нашла, кого искала — но видит бог, лучше бы не было этой встречи…
После того, как за Катрин с оглушительным грохотом захлопнулась дверь, Олег пару мгновений стоял, зажмурившись. Потом открыл глаза и начал заторможено стряхивать с рукавов рубашки хлопья штукатурки, посыпавшейся с потолка. Когда же, наконец, он немного пришел в себя, то с силой сжал голову, как будто она готова была взорваться от боли — и застонал.
— Hey, you, fuckhead[399], — услышал он из комнаты. — Какого черта ты дал ей уйти?
Олег совсем забыл о Бриджит. Когда он увидел на экране внешней камеры Катрин, его сердце бешено забилось. А разум помутился, должно быть, если он решился впустить ее в квартиру. Итак, Бриджит все слышала, мало что поняла и, безусловно, сделала выводы.
— Догони ее, — продолжила ирландка, появившись на пороге прихожей. Она грызла яблоко с самым безразличным видом. — Беги быстрее, иначе никогда не простишь себе. А меня в гроб загонишь своими терзаниями. Она. Сама. К тебе. Пришла. Сколько ты ждал этой минуты?
«Двадцать лет, — мысленно ответил Олег. — И я не отпущу ее — вот таким жалким образом. Пусть лучше она проклянет меня потом — не сейчас…»
Он вылетел из квартиры, и, перескакивая через несколько ступенек, понесся вниз по крутой винтовой лестнице. «Катрин! — орал он. — Подожди, Катрин!!!»
Он нагнал ее между пятым и четвертым этажами, в растерянности глядевшую ввысь, в темноту лестничной клетки. Лицо ее казалось спокойным — никто бы и не предположил, что за секунду до этого она давилась рыданиями.
«Катрин! — он рухнул на нее, будто коршун на добычу, почти сбив с ног.
— Катрин!»
— Прости, я идиот… Как я мог позволить тебе уйти…
— Но ведь позволил… — прошептала она.
— Пойдем со мной, пойдем, — Рыков потянул ее за руку.
— Нет! — она вырвалась. — Я тебе что — собачонка? Захотел, выгнал, захотел, позвал обратно?..
— Злишься? — он обхватил ладонями ее лицо. Жадно всматривался — не в глаза, нет, глаза она закрыла, он с вожделением смотрел на ее рот с нервно дрожащими губами. Не в силах совладать с желанием, он, наконец, неутолимо впился в них, словно распятый на кресте — в губку с водой, милосердно протянутую римским легионером: «Славь великодушного игемона!»[400] Раскаленный наконечник копья ужалил его в самое сердце, когда он заставил себя оторваться от ее рта.
— Ты… ты за кого меня принимаешь? — его поцелуй высосал из нее все дыхание, она вновь попыталась оттолкнуть его, но как-то очень вяло.
— Обсудим это, но не здесь… — он вновь потянул ее наверх, но она все еще упиралась, и тогда он решительно подхватил ее на руки и понес обратно, на восьмой этаж.
— Пусти меня! — она все еще пыталась брыкаться, но он выдохнул: — Тихо!
И она испуганно замолчала. Этажом выше он столкнулся с молодой женщиной, в теплой куртке и береткой поверх рыжих волос, которая заинтригованно вытянула шею, дабы рассмотреть, кого он там несет — на узкой лестнице они с трудом разминулись. — Заночую в отеле, — вполголоса произнесла она. — Бас уехал и ключ утащил.
Он не ответил, только чуть заметно кивнул.
Едва за ними захлопнулась дверь студии, Катрин оказалась прижатой к стене, а вернее, к вещам на вешалке — курткам, пальто, рюкзаку с многочисленными ремешками и кармашками, которые впивались ей в спину.
Закрыв глаза, она глубоко вдохнула запах сандала — подобно хворосту, брошенному в тлеющий огонь, он превратил мучительные воспоминания в бушующее пламя. А Рыков тем временем расстегивал на ней светлый плащ, а потом — стягивал с нее платок и водолазку… Его пальцы дернуло электрическим разрядом — то ли от соприкосновения с шелком, то ли с ее кожей — чуть влажной… «Не бойся, — шептал Олег. — Не бойся меня». Он чувствовал — Катрин напряжена, словно натянутая тетива английского лучника при Азенкуре[401]. И вот, кто-то невидимый, отчаянный и жестокий, эту тетиву отпустил.
Сначала оборвалась со стены вешалка с одеждой, а потом они оба упали на эту одежду — зонт-трость треснул под тяжестью их тел, и одна из спиц ужалила Катрин в бедро. В попытке избавиться от этой боли она дернула ногой и угодила по высокой стопке газет и журналов в углу, и та закачалась и рухнула, погребая их под старыми «Франс суар», «Ле Монд» и «Пари Матч»…
А стрела, выпущенная неосторожно, все неслась во времени и пространстве, заглушая свистом стоны женщины, хриплое дыхание мужчины и шелест старых газетных страниц. Кинозвезды, афганские беженцы, миллионеры, чернокожие иммигранты, сомалийские пираты, президент, похожий унылым лицом на рыбу-каплю[402], и его горбоносый предшественник[403], участники палестино-израильского конфликта, бастующие нормандские рыбаки, жюри Каннского фестиваля, бретонские фермеры, поливающие молоком мостовые Парижа — кто с восторгом, кто с неодобрением, кто с завистью, кто с вожделением — следили за полетом этой стрелы.
«Il y a de quoi tomber fou!»[404] — воскликнула Жюльет Бинош, застыв на красной дорожке.
«А вы знаете, что он убийца? — заметил мсье Олланд. — По-хорошему, по нему давно плачет гильотина».
«Согласен, — кивнул мсье Саркози. — Стоит отдать его палачу».
«Ах нет, что вы! — умоляюще воскликнула одна из нормандских рыбачек. — Давайте еще посмотрим! Вы всегда успеете приговорить его к смерти».
«Омерзительный мужской шовинизм! — воскликнула профсоюзная дама, общеизвестная лесби. — Полюбуйтесь, как он подмял ее под себя, не то что шевельнуться, вздохнуть не дает! Quelle honte![405]»
«Такую, как она, я бы живьем закопал в землю, — осклабился Абдивали Мусе, сомалиец, приговоренный к пожизненному сроку за издевательства над заложниками, — или отдал бы команде — они скучают в море».
«Бедная, бедная, — заплакала Махрибан, подорвавшаяся на противопехотной мине молодая афганка. — Что с ней будет потом? Ведь совершенно очевидно — у нее помутился рассудок».
«Oh, non, ma belle, — возразила Жюльет. — C’est l’amour, bien sûr!»[406]
— Открой глаза, Катрин! — словно издалека, донесся перехваченный ненасытным желанием голос. — Открой глаза и посмотри на меня!
«Катрин, открой глаза. Я хочу, чтоб ты видела меня. Ты ведь не закрывала глаза, когда была с Орловым? И не смей отворачиваться».
— Моя, наконец — моя! Счастье мое… любовь моя…
«Я вырезал на тебе мои инициалы. Скоро рана заживет, но шрам останется навсегда. Как и я».
Нет, нет, прочь страшные воспоминания. Это все было не с ней, с какой-то другой женщиной. И истязал ее не он, а совсем другой человек — кровожадное, безумное чудовище. «Мечта моя, — твердил он в душной комнате композиторского коттеджа. — Я так хочу тебя… Я так люблю тебя»
«Перестань думать о том дне, Катрин. Все в прошлом». Ах, если б она могла!
«Она все равно не способна забыть, — авторитетно заявила чернокожая девочка, замученная французским солдатом в одной из африканских стран. — Она всегда будет помнить. Может, все же лучше гильотина? Его голова прекрасно бы смотрелась dessous du соuperet»[407].
вернуться399
Ну ты и придурок (англ)
вернуться400
М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»
вернуться401
Решающее сражение при Азенкуре в ходе Столетней войны в 1415 году между английскими и французскими войсками, выигранное англичанами в большой степени благодаря английским лучникам.
вернуться402
Франсуа Олланд – президент Франции 2012 – 2017
вернуться403
Николя Саркози – президент Франции 2007-2012
вернуться404
С ума можно сойти! (фр)
вернуться405
Позор! (фр)
вернуться406
О нет, моя красавица. Это любовь, несомненно(фр)
вернуться407
Под ножом гильотины (фр)