Закончив скандирование, они начинали снова. Потом еще и еще. В этой обстановке они по существу «не справились ни с каким делом», все, что они сделали, так это несколько раз прокукарекали известную цитату.

Бедняки и середняки, проучив как следует хунвэйбинов, пососкакивали с помоста. Оставшиеся на помосте хунвэйбины один за другим поднялись с пола, собрались вместе, взяли друг друга под руки и хором, чеканя слова, запели:

В вечерние сумерки на горной вершине Встает пред глазами большая сосна, Как прежде спокойно и даже лениво Плывут дождевые над ней облака; У самой вершины в природной пещере Живет небожитель иль просто святой, Ему с неприступной горной вершины Открыта дорога в бескрайний простор!

Бедняки и середняки снова возмутились.

— Раз... Два... Раз... Два... Раз... Два! — выкрикивали крестьяне. По этой команде они раскачали и развалили помост, сколоченный из стволов бамбука.

Итак, место действия исчезло. Произошло точно то же, что сделали с лобным местом добрые молодцы и что описано в романе «Речные заводи».

— Не дадим провести это собрание!

— Расходись по домам! По домам! Пошли убирать урожай!

— Поносить бедняков и низших середняков — значит поносить революцию!

Разрядившись таким образом, возмущенные крестьяне стайками стали расходиться в разные стороны...

Рабочие, понимая, что их скандирование прошло впустую, не сыграло никакой роли, больше упражняться в нем не стали. Потихоньку тоже разошлись...

В это время большой отряд хунвэйбиновского войска, подняв свое знамя с надписью «Главный штаб цзаофаней», прикатил на место события. Это были хунвэйбины Сычуаньского медицинского института (а может быть и пединститута города Чэнду, точно не помню), которые, прослышав о случившемся, приехали разрядить обстановку.

В числе побитых оказались главным образом красные цзаофани Харбинского военно-строительного института. Их агитмашину крестьяне перед уходом перевернули.

Хунвэйбины медицинского института помогли им поставить машину на колеса, со слезами на глазах сжимали их в своих объятиях, успокаивали: «Боевые друзья незаслуженно пострадали, мы чуть-чуть не успели»; «В борьбе бывают всякие перипетии, но окончательная победа будет за нами»; «Ваши раны отдаются болью в наших сердцах».

Кроме того, они передали им... дощечку с горизонтальной надписью «Красная крепость».

Хунвэйбиновский корреспондент непрерывно снимал потрясающие кадры, много раз сфотографировал разрушенное место собрания, чтобы увековечить в истории и получить подлинные доказательства для разоблачений виновников.

Когда я вместе с хунвэйбином из Баоцзи возвращался назад, он спросил:

— Ну как, не зря сходили?

— Не зря, — ответил я.

— Это стоило посмотреть.

— Да, стоило.

— Видимо, Ли Дачжан и Ли Цзинцюань немало натворили.

— Они не причастны к сегодняшним событиям. Разве мы не видели это собственными глазами?

— Они не причастны? То, что мы видели, это только внешняя сторона дела. Председатель Мао говорил: там, где возникает вооруженная борьба, там непременно за кулисами ее провоцируют «каппутисты»!

— Но к сегодняшнему делу они действительно не причастны! Разве они не старались изо всех сил предотвратить это побоище? Ты не слышал, что они выкрикнули: если надо кого-то побить, то пусть бьют нас?

— Это их обычный прием! Фальшь есть фальшь, маску надо срывать. Точно как у многих артистов, привыкших играть отрицательные роли, положительные не удаются. Дорогой брат, похоже, тебе надо хорошенько изучить цитатник Мао!

Я больше не спорил с ним. А про себя подумал: черт возьми, я наткнулся на передовика «творческого изучения и творческого применения»! Получилось так, как будто я даже не открывал цитатник Мао. Как-то сама собой появилась некоторая неприязнь к нему. Но я не собирался осуждать его. Как-никак мы жили вместе. Он был единственным человеком, с которым меня свела там судьба. Правда, необычайно горячим. В городе, где «царили смута и беспорядок», как говорила молодая сноха, продававшая жареный батат, лучше иметь компаньона, чем оставаться одному. Если обидишь его, тогда будет совсем неприятно жить вместе в одной учительской, косо поглядывая друг на друга.

Он оказался человеком тактичным, с пониманием, сумел увидеть, что мне сказанное им было не по душе и постарался восстановить мое расположение к нему, предложил съесть по пиале рисовой каши. Наверно, его и мои взгляды совпадали, он как раз тоже боялся обидеть меня.

И тогда мы отправились искать место, где можно было бы поесть рисовой каши. У него при себе денег оказалось даже меньше чем у меня, поэтому я пригласил его за мой счет. Каждый из нас съел по две пиалы риса. После этого мы сблизились. Назвали друг другу свои фамилии, адреса, настойчиво просили в будущем регулярно поддерживать переписку, сожалели, что до тех пор не были знакомы. Его звали Бао Хунвэй.

На следующий день весь город заполнился транспарантами:

«Ли Дачжан и Ли Цзинцюань спровоцировали бедняков и низших середняков на избиение маленьких генералов хунвэйбинов, что привело к нехорошим последствиям!».

«Ли Дачжан и Ли Цзинцюань — главные преступники вчерашнего побоища, им не избежать ответственности за содеянное преступление!»

Оправдались предсказания Бао Хунвэя.

Я оставался в Чэнду не ради того, чтобы узнать чем закончится дело Ли Дачжана и Ли Цзинцюаня, а все время думал об отце, хотелось немедленно отправиться в Лэшань.

Отец работал в организации «Дасаньсянь», на конвертах он не писал точный свой адрес, а лишь почтовый. Ну приеду я в Лэшань, а что дальше, где искать? Прикидывал и так и сяк, решил сначала съездить в почтовое отделение, узнать конкретный адрес.

В почтовом отделении отказались сообщить мне адрес той организации, в которой он работает, сославшись на ее секретность, так как она как раз вела сооружение военного объекта и находилась в ведении армии. Как я не умолял, как не убеждал, все сохраняли тайну. Согласились лишь передать отцу телеграмму о моем желании встретиться с ним, дав мне слабую надежду на нее. В подавленном настроении — я вернулся в свое жилище.

Бао Хунвэй увидел, что на душе у меня что-то неладно, стал расспрашивать, в чем дело. Искренне пообещал, что поможет найти выход из положения, как бы это ни было трудно.

Тогда я рассказал ему, в чем дело. Выслушав, он успокоил меня:

— И чего ты загрустил? Если уже отправлена телеграмма, а ты тоже прибыл в Чэнду, то разве может твой отец не повидать тебя?

— Боюсь, что он не сможет приехать! — ответил я.

Посмотрев внимательно мне в глаза, он снова спросил:

— У твоего отца... есть какие-то проблемы? Я отрицательно покачал головой:

— Нет, нет, ничего нет, он — обычный рабочий!

Больше он ничего не спрашивал, но было видно, что не поверил мне.

Наступил третий день, а дождь все еще не прекратился. Он явно портил настроение людям.

Бао Хунвэй снова стал уговаривать меня съездить на экскурсию в усадьбу помещика-самодура Лю Вэньцая. Я сказал, что чувствую себя усталым, а дорога дальняя, несколько часов езды на автобусе, поэтому не хочется. Он стал убеждать меня, сказал, что едва ли еще когда-нибудь представится такой случай получить воспитательный урок о тяжелом прошлом, надо обязательно воспользоваться благоприятной возможностью.

Я тоже считал, что это необходимо. Ведь это вопрос самосознания. Если я вернусь а Харбин и меня спросят, почему ты, побывав в Сычуани, не посетил усадьбу Лю Вэньцая, упустил удобный случай получить воспитание на примере тяжелого прошлого, что я им отвечу? Все же лучше съездить. А может быть потом представится случай выступить перед всей школой с докладом!

В те годы я просто страстно мечтал о такой возможности.