— Не спешите,— прошептала Заблоцкая.— Взгляни­те в окно.

Я подбежал к окну, выходившему на площадь Инва­лидов. Как это часто бывало, крытый жандармский гру­зовик опередил трамвай и остановился посреди площа­ди, не доезжая до трамвайной остановки. Жандармы выскочили из грузовика прямо на рельсы, отчего ваго­новожатый вынужден был резко затормозить. Секунда — и жандармы уже вытаскивали из вагонов людей, ощупывали их, рылись в их покупках, проверяли аусвайсы. Подозрительных, а таких всегда находилось десятка полтора, тут же заталкивали прикладами в грузовик и те карабкались в него, готовясь к далекому путешествию. Вдруг какой-то молодой человек в габардиновом пальто, едва выскочив из трамвая, выхватил из кармана пистолет и несколько раз подряд выстрелил. Толстый жандарм закачался и упал на колени, словно прося небо о снисхождении. Молодой человек бросился наутек прямо через газон, но теперь застрекотали «бергманы» жандармов, и он, упав ничком, застыл, широко раски­нув руки. Мы молча наблюдали все это из окон нашей конторы. Одни жандармы подняли и понесли раненого коллегу, другие стали загонять в кузов тех, кого схватили раньше и тех, кто попал под руку случайно. Минуту спустя набитый до отказа грузовик уехал, трамвай дви­нулся своим путем, и только на огромном пустом газоне остался лежать мертвый молодой человек с распростер­тыми руками.

— Уже можно идти, — сказал я.

Мой первый клиент жил неподалеку. В этом доме меня ждал жирный куш. Я пересек площадь Инвали­дов; свернул в Аллею Войска и немного погодя остано­вился у домика, изрешеченного пулями во время оборо­ны Варшавы четыре года назад. Дыры залатали кирпи­чами, но стены не были оштукатурены, потому что об этом не мог мечтать даже самый большой богатей вре­мен оккупации. Я покрутил ручку металлического звон­ка, и мне тут же открыл дверь одетый в пальто высокий седоватый мужчина лет сорока с небольшим. Видно, он собирался уходить.

— Пан Якубович? — спросил я.

— Он самый,— неохотно ответил мужчина.

— Из фининспекции,— сказал я, показывая ему удостоверение.— Мне надо получить у вас сведения от­носительно ваших доходов.

— Что это, почему? — ужаснулся Якубович.

— Финансовые органы имеют право потребовать сведения от любого. Если вы предпочитаете, чтобы вас вызвали в управление… Тогда пожалуйста.

Якубович с минуту колебался. Охотнее всего он раз­давил бы меня, как клопа, но, к сожалению, не мог себе этого позволить!

— Прошу вас,— наконец сказал он, решив, что луч­ше не откладывать нашего разговора.

Он снял пальто и ввел меня в гостиную на первом этаже. Это была большущая комната, захламленная множеством вещей,— зрелище, часто встречавшееся во времена оккупации, когда людям приходилось разме­щать свое добро в одной комнате вместо пяти. Вдоль стен стояли диван, кушетки, буфеты, серванты, какие-то столики и шкафчики, а посредине красовалась так назы­ваемая «коза» — распространенная тогда железная пе­чурка с длинной трубой. Видно было, что эта комната служила одновременно и столовой, и спальней, и каби­нетом. Я сел в кресло возле круглого столика и выта­щил свои папки.

— Каковы источники вашего дохода? — официально спросил я.

— Какого дохода? — рассмеялся он.— У меня нет никаких доходов! Продаю, что могу, и живу на это. Картины, мебель, семейные реликвии.

— Сколько человек на вашем иждивении?

— Жена и дочь. И больная мать.— добавил он, подумав.

— И вы вчетвером живете на то, что продаете?

— Я был богат до войны,— с гордостью ответил он.— У меня была строительная контора. Теперь я бо­лен, серьезно болен... Я даже пробовал работать, но

из этого ничего не вышло.

Он никак не выглядел больным, но дело ведь все равно было не в этом. Я начал быстро писать. Все нуж­ные мне формулы я давно выучил наизусть.

— Пожалуйста,— сказал я через несколько минут.— Я прочту вам протокол допроса. Якубович Антоний, проживающий в Варшаве, предупрежденный об уго­ловной ответственности по статье сто восемьдесят шестой УК за дачу ложных показаний, сообщил следу­ющее: «С сентября 1939 года до сего дня я по причине хронической болезни работал только периодически. Ни­каких постоянных доходов у меня не имеется, и я вместе с женой, дочерью и больной матерью существую на средства, получаемые от продажи движимого имущест­ва». Правильно записано?

— Правильно! — подтвердил Якубович, явно обра­дованный тем, что так легко отделался.

Я дал ему расписаться в протоколе, который спрятал затем в портфель, и вытащил новую бумажку. Я знал, что сейчас нанесу удар ниже пояса, но считал, что Яку­бович другого и не заслуживает.

— Нам сообщили из таможенного управления, что пятого декабря тысяча девятьсот сорок второго года вы получили из Германии по железной дороге строитель­ные материалы на сумму пятьсот тысяч злотых,— и я ткнул пальцем в бумажку.— Цемент, гипс, дверная ар­матура и прочее. Разумеется, рыночная цена этих мате­риалов намного выше. Что вы скажете об этом?

Удар пришелся в самую точку, но Якубович тут же улыбнулся. Это наверняка был тертый калач. Информа­цию о нем я лично выписал из акта таможенного управ­ления и вместе с несколькими другими бумагами такого же свойства спрятал в отдельную папку, не дав им служебного хода. Об этом не знал даже магистр Янов­ский — весь спектакль был моим личным делом.

— Ах да,— Якубович торопливо придумывал, как бы выкрутиться.— Я разрешил воспользоваться своей фамилией одному знакомому, который по некоторым причинам не мог назвать своей собственной.  Я даже не знал, что это такое серьезное дело, такая большая сум­ма. Он пригласил меня поужинать в «Альбатросе», и вот...

— Значит, вашему знакомому придется заплатить налог и штраф,— пояснил я с невинным видом.

— Haлог? А сколько бы это составило?

— Не могу вам сказать точно, надо проверить цены материалов. Но мы займемся этим. Конечно, к налогу прибавится штраф за сокрытие сделки. Я думаю, ваше­му знакомому удастся отделаться суммой… что-нибудь тысяч в двести.

— Боже! — ахнул Якубович. В глазах его сверкнуло неподдельное отчаяние. Он заработал на этой сделке по меньшей мере миллион.

— Двести тысяч налога это не так много,— сухо по­яснил я.— Будьте любезны сообщить фамилию и адрес вашего знакомого.

Что-то надломилось в нем. Он быстро пришел к единственно возможному решению,

— А нельзя ли уладить это… так сказать, между нами? — прошептал он.— Вы же, пан референт, понима­ете, наверно…

— Ничто человеческое мне не чуждо,— намекнул я. Это была моя формула для интеллигенции.— К сожале­нию, о сообщении таможни уже знают власти.

Якубович вскочил, бросился к буфету и вернулся к столику, неся бутылку и две рюмки. Моя работа воисти­ну была нелегка: все угощали меня водкой, и служение идее грозило обернуться для меня тяжелым алкоголиз­мом. Выпивка вообще висела надо мной как дамоклов меч, но я без устали вел с ней яростные сражения. Яку­бович решил угостить меня коньяком «винкельхаузен», который был теперь «Nur für Deutsche». Этот него­дяй торговал с немцами и с ними же пил, обмывая свои уже свершенные темные сделки или договариваясь о бу­дущих. Он разлил коньяк по рюмкам, и рука его чуть дрожала.

— А где же ваша супруга? — спросил я.— Где доч­ка? Где больная мать?

— Отдыхают у знакомых в деревне,— ответил он.— Варшавский воздух вреден.

— Только вы один здесь мучаетесь,— посочувство­вал я.

— Как раз вчера я продал старинный письменный столик,— поделился со мной новостью Якубович.— И у меня есть немного денег. За ваше здоровье, пан рефе­рент!

Он поднял рюмку и чокнулся со мной. Мне пришлось выпить: это означало, что я согласен на полюбовную сделку. Несмотря на все, «винкельхаузен» не был отра­вой. Якубович проглотил содержимое рюмки с алч­ностью, хотя еще не было и десяти утра, видно, он был настоящим алкоголиком.

— Сколько? — доверительно спросил он.

— Двадцать,— ответил я твердо.— И прошу не спо­рить. Сумма до смешного ничтожная. Вы сэкономите по крайней мере сто.