— Мама! Мама! Ты не слышишь? Ма, тебе надо обратиться к окулисту и специалисту по слуху! Я тебе найду хороших, ты согласна?! — чуть ли не в ухо прокричал ей Алекс.

— Извини, я задумалась, ты что, долго меня звал? — улыбнулась Дели, оторвав взгляд от картины.

— Я чуть не надорвался, чтобы до тебя докричаться.

— Ты прав, у меня и зрение и слух катастрофически начинают садиться, это началось, после того как Гордон пропал. — Дели увидела, как Алекс нахмурился и продолжила: — Нет-нет, Алекс, я очень довольна, что он ушел на войну, и ты был прав, он стал настоящим мужчиной, он стал просто героем… Ты был прав… А эту картину я все-таки выброшу, прямо сейчас, помоги мне, Алекс. — Дели потянулась, чтобы снять ее, но та висела слишком высоко, и она не достала. — Вот стульчик пододвинуть, принеси стул, пожалуйста, и сними картину, мой дорогой.

— Мама, может быть, не стоит? Может быть, ее лучше продать, или, если хотите, подарите нам, — сказала Энни.

— Ни в коем случае, я не хочу больше смертей, ни одной… Ну разве что кроме моей, — улыбнулась она.

Алекс принес стул, но Дели, покачав головой, сказала, что она передумала снимать картину.

— Пусть висит, потом… Я устрою торжественный выброс потом, когда вы уедете.

— Ма! Шестьдесят лет — это совсем еще не возраст, — улыбнулась вежливо Энни.

— Шестьдесят семь… Шестьдесят семь скоро, дорогая, — покачала головой Дели. — Всего лишь три года до отведенного мною срока, а ничего не сделано, стены совсем пустые! Как я рада, что вы приехали и напомнили мне об этом! Нет-нет, надо работать, работать как можно больше. Я уже начала цикл под названием «Война», надо его закончить, устроить пару выставок в Аделаиде и Сиднее; из Канберры я получила приглашение на открытие выставки, вы поможете мне туда съездить?

— Какой разговор, ма! Только я так занят в больнице, может быть, Энни съездит с тобой? — сказал Алекс.

— Ну понятно, я всегда все должна делать сама, я и забыла, — улыбнулась Дели. — Но старуха еще жива, и она как-нибудь доберется до Канберры, — засмеялась Дели и стала садиться в кресло.

— Ма, может быть, хочешь что-нибудь перекусить? — спросил Алекс.

— Да, я совсем забыла, вы же голодны, а я ничего не хочу, идите приготовьте себе салат, а мне пока хочется немного вздремнуть…

8

После приезда Алекса и Энни Дели принялась ежедневно писать: с азартом и вдохновением. Ее теперь привлекали старые и старинные вещи: высохшее поваленное дерево; обожженные солнцем камни на берегу; труп лошади на дороге; кролик, которого кольцами обвила змея, готовая его проглотить, — у маленького крольчонка круглый, налитый кровью глаз с ужасом смотрел на эту большую змею с розовой пастью — Дели видела это, когда возвращалась после этюдов домой и уже почти у самого дома наблюдала эту картину, которую тут же принялась зарисовывать. Она подошла слишком поздно, и крольчонку было уже не помочь.

Дели закончила цикл картин «Война» и попросила Бренни упаковать их и отвезти в Канберру — для ее выставки. Рабочие Бренни приехали, упаковали картины и, погрузив в автомобиль, отвезли к железнодорожной станции.

Но Дели так и не удалось съездить на открытие своей выставки. Как раз перед самым отъездом она заболела, и довольно серьезно. У нее поднялась температура, а руки стали холодными и потеряли способность двигаться. В больницу Дели доставили уже почти в бессознательном состоянии, но под руководством Алекса ей делали каждый час болезненные уколы, и все обошлось. Ей кололи новое лекарство — пенициллин, и если бы не он, ей бы не выкарабкаться, так как в ее возрасте вирусная пневмония — это почти всегда смертельно.

Почти три месяца Дели провела в больнице. Как она слышала, выставка ее прошла довольно успешно, ей присылали газеты с рецензиями на ее картины, и все они были более чем хвалебны.

Вернувшись домой, Дели первым делом вспомнила, что ее «паутина» висит на прежнем месте. Дели тяжело вскарабкалась на стул и сняла картину. Она смахнула с нее пыль и долго-долго глядела на этот прекрасный летний пейзаж, потом медленно побрела к реке; там она вошла по колено в воду и, последний раз взглянув на пейзаж, опустила его в реку.

Картина, медленно покачиваясь на воде, поплыла по направлению к шлюзам, где она, возможно, будет смята и искорежена, а дальше она поплывет туда, вниз по течению, куда уходят все реки — к океану.

Но в этот же вечер она почувствовала сильные боли в коленных суставах, локти и кисти рук тоже ломило от боли. Она промучилась так несколько дней и вызвала Алекса.

Когда он ощупал ее опухшие суставы, покрасневшие колени, когда смерил температуру, то пришел чуть ли не в отчаяние.

Он долго сыпал медицинскими терминами, из которых Дели поняла лишь одно, что у нее суставный ревматизм.

— Ма, это инфекционная стадия, но, увы, если пенициллин бессилен, я даже не знаю, что можно предпринять, — развел Алекс руками, — самое главное — больше не простужаться…

— А когда у меня перестанут болеть ноги и пальцы? Я от боли даже не могу держать кисть, а мне нужно рисовать.

— Ма, к сожалению, боль может продолжаться довольно долго, может быть год, а может быть два…

— Два года мучиться? А потом? Потом мне будет лучше?

Алекс отвернулся и, чтобы она слышала, так как глухота у нее не проходила, а наоборот — усиливалась, прокричал:

— Мне кажется, нужно знать правду, мама! Но дело в том, что когда воспаление в руках пройдет, то руки могут остаться искалеченными навсегда! Я пришлю к тебе сиделку.

Дели еще не могла представить, чтобы у нее пальцы были скрюченными и неподвижными, но в том, что Алекс был прав, она убедилась довольно скоро.

Теперь у нее была сиделка и, когда особо сильные боли прошли, Дели заставила ее пойти вместе с собой на этюды, она по-прежнему горела желанием писать картины.

Когда пальцы сильно затекали, сиделка умело массировала ей ладони и кисти рук — боль немного проходила. Тогда Дели вновь бралась за кисть и недовольно говорила сиделке, чтобы она отошла в сторону и не застилала ей обзор. И так было почти каждый день: они выходили на этюды, потом сиделка готовила ей жидкую кашу и отправлялась домой, она жила совсем неподалеку от коттеджа Филадельфии.

Несмотря на болезнь, Дели написала очень много картин — около тридцати. Она подружилась с сиделкой, которая поначалу ей не слишком-то понравилась: это была крупная женщина со строгим лицом и резкими, но осторожными движениями. Она знала, как ухаживать за больными престарелыми женщинами.

Перед отъездом в ординатуру Эдинбургского университета Алекс зашел к матери попрощаться и в очередной раз осмотрел ее.

Дели теперь все больше спала днем, уже не по часу, а часа по три-четыре, или просто глядела в окно, за которым видела краешек реки.

Алекс приехал без Энни, так как она только родила.

— Как вы назвали малыша? — спросила Дели.

— Аластер.

Дели удивилась, но не подала виду:

— А почему вы выбрали именно это имя?

Алекс лишь неопределенно покачал головой:

— Это Энни, она вычитала это имя в какой-то книге, и оно ей очень понравилось.

Аластер… последние годы она его совсем не вспоминала, словно его и не было в ее жизни, или он был в другой жизни, в той, которая ей теперь казалась сном?

Алекс осмотрел мать и, увидев ее похудевшие щеки, чуть впалые глазницы и ощупав руки, на которых появились утолщения на запястьях и суставах, понял, что болезнь не останавливается, а прогрессирует; удастся ли остановить этот суставный ревматизм в ее возрасте, он глубоко сомневался.

— Ну что же ты молчишь, дорогой? Скажи, когда пройдут эти шишки на руках?

— Скоро, ма, может, через полгода.

— Алекс, ты совсем не умеешь лгать, посмотри мне в глаза.

— Да, мама, но, может быть, тебе лучше не знать?

— Нет, мне лучше знать все, что ты думаешь по поводу моей болезни.

— Видишь ли, воспалительный процесс вряд ли можно остановить, и я не уверен, что через какое-то время пальцы станут разгибаться.