Гордон был далеко, так что теперь Мэвис и Бренни безраздельно хозяйничали на пароходе.

Дели поселилась в коттедже еще и потому, что неподалеку тянулось внутреннее море Куронга. Каждое утро она слышала голоса чаек, а окружавшие ее коттедж просторы песчаных холмов, поросших желтой, сухой травой, ее взгляду приносили покой и умиротворение. Да, она искала именно это пристанище — последнее пристанище для своей тихой, незаметной старости.

В коттедже все было завешено ее картинами, она по-прежнему ежедневно хоть по часу, но рисовала.

От Гордона первое время довольно часто приходили письма. И по ночам Дели поднималась с постели, когда ей не спалось, брала последнее письмо Гордона, подходила к окну и перечитывала. Потом, прочитав в третий раз письмо, она слушала, как в открытое окно врываются приглушенные звуки далекого прибоя.

Гордон писал из учебного лагеря длинные письма с маленькими рисунками-карикатурами на себя и своих сослуживцев. Но эти веселые письма чем дальше, тем все более тревожили Дели: война все не кончалась, она уже полыхала по всей Европе, захватила Африку, и конца ей не было видно.

Раз в неделю Мэвис и Бренни навещали ее, приносили фрукты, Мэвис рассказывала очередную порцию городских сплетен. И Дели были неприятны эти посещения.

Мэвис была беременна, это ее совсем не красило. Ее характер, казалось, стал еще более насмешливым и язвительным, она постоянно раздражалась и поминутно упрекала Бренни по любому поводу: не туда поставил пакеты с продуктами, нужно было на стул, а не на стол. Фрукты следует мыть щеточкой, а не руками и прочие мелочные придирки. Дели все списывала на беременность Мэвис, но все же понимала: такая уж эта Мэвис от природы — сварливая, пустая и злословная.

Наконец вступили в войну американцы. Когда Дели услышала это известие по радио, она, как и многие, стала думать, что войне осталось длиться несколько месяцев. Ее потрясли события в Пёрл-Харборе, но она еще не знала, что это поражение коснется ее лично…

Беспокойство за Гордона усилилось. Дели стала просыпаться по ночам и прислушиваться к ветру за окном и шелесту яблоневой листвы, ей казалось, что это подъехал на бричке почтальон, который привез письмо от Гордона.

Вскоре действительно Гордон написал, что он отправляется в Квинсленд для того, чтобы обучаться, как воевать в джунглях. Дели была изумлена: война даже в джунгли забралась. Возможно, если так дальше пойдет, несмотря на вступление американцев в войну, японцы могут оказаться и в Австралии. Гордон писал, что он приедет на несколько дней домой на Рождество.

Стояла небывалая жара, деревья в саду сохли, листья яблонь и апельсиновых деревьев начали желтеть и опадать.

Когда Гордон приехал, Дели решила отпраздновать Рождество на пароходе, чтобы и Бренни и Мэвис посмотрели на Гордона в военной форме. Мэг с Огденом сообщили, что не смогут быть на Рождество, у Алекса было дежурство в больнице.

Гордон похудел, подбородок стал выдаваться вперед, но одновременно было такое впечатление, что он раздался в плечах — или это обманчивое впечатление создавала военная форма цвета хаки? Его короткая стрижка, как у американских солдат, придавала ему мужественный и даже суровый вид.

Гордон весело рассказывал, что их часть должны скоро перебросить на север, чтобы помешать японцам захватить Малайю. Гордон был уже лейтенантом, и как Дели ни ненавидела всей душой эту отвратительную войну, но сейчас она с любовью смотрела на форму сына, в которой он был просто великолепен. Точно американский солдат с фотографии из газеты.

Всю ночь на Рождество где-то в кустах кричала ночная птица, и от этого крика на душе у Дели становилось тревожно. К тому же Бренни слишком много выпил, и Мэвис стала с ним ругаться из-за этого. Дели от крика птицы, от ругани Мэвис совсем расстроилась, у нее появился безотчетный страх, смешанный с отчаянием — оттого что приезд Гордона был омрачен и будто она была виновата в том, что у Мэвис такой характер, и в крике неугомонной птицы; и Гордон может сказать, что не стоило ему приезжать на Рождество.

Они немного посидели в душной ночи, на палубе при свечах, и Дели решила увести Гордона в каюту, чтобы он не видел эту Мэвис. Дели решила предпринять последнюю попытку вырвать Гордона из этой военной машины.

Дели гладила сына по стриженой макушке и говорила:

— Гордон, милый мой мальчик, может быть, тебе не стоит связываться с этими японцами?

— Ма, мне все равно с кем связываться, — усмехнулся он.

— Ну ты ведь можешь остаться здесь, в Австралии, где-нибудь на военной базе? Может быть, тебе доверят работать в военной газете — я ее два раза покупала. Ведь ты можешь рисовать для газеты рисунки и карикатуры. Может быть, тебе стать военным корреспондентом?

— Мама, не говори глупости. Я и так рисую — видишь, стал военным и начал рисовать снова.

— А у вас там есть для солдат публичный дом?

— Ма, не надо об этом…

— Ах, Гордон, когда ты женишься, я уже и не знаю, — вздохнула она.

— Зачем мне обязательно жениться? Может быть, никогда.

— Нет-нет, ты обязательно женишься, сразу же после войны. Обещай мне.

— Хорошо, я приеду к тебе с какой-нибудь китаянкой или японкой, — засмеялся Гордон.

И Дели сразу вспомнила Джесси, эту темноволосую Джесси, которая своим мимолетным появлением на пароходе оставила такой глубокий след в его жизни. Может быть, он до сих пор любит ее? Или до сих пор мучается, что так с ней поступил?

— Я согласна на японку, на китаянку. Лишь бы тебе она нравилась. Но лучше пусть будет австралийская девушка, и ты останешься в Австралии, договорились?

— Нет, мама. А вдруг они без меня и до Австралии доберутся? Что ты тогда будешь делать? Это вполне реально, японцы такие агрессивные, особенно эти самураи. Хотя, думаю, Сингапура им все же не видать как собственных ушей.

— Ах, Гордон, значит, мне не удастся тебя уговорить. Тогда пообещай, что ты приедешь с девушкой… Пусть даже китаянкой.

— Японкой, мама! Обещаю, приеду с японкой, — засмеялся он. — Но вообще-то мне никто не нужен, кроме тебя. Ты можешь мне дать ту фотографию, на которой ты сфотографирована в Эчуке, где тебе лет восемнадцать или даже меньше? Я когда-то любил смотреть на эту фотографию, ты на ней выглядишь словно принцесса из старой-старой сказки…

Дели страшно растрогалась от его просьбы, она с трудом сдержала слезы и дала ему фотографию.

Через два дня Дели проводила Гордона на станцию, где от волнения она застыла на перроне. В груди все разрывалось на части, а она, словно изваяние, все стояла перед вагоном в ожидании, когда поезд тронется, и не могла пошевелиться. Она боялась, что если она начнет что-то говорить Гордону, смотревшему на нее из окна вагона, то слезы хлынут из глаз, а она совсем этого не хотела.

Когда поезд тронулся, Гордон долго махал рукой, а Дели все стояла и смотрела ему вслед.

6

Следующее письмо пришло от Гордона очень не скоро, почти через два с половиной месяца, из Сингапура.

Гордон писал, что их часть прибыла в Сингапур, где очень жарко и много отвратительных москитов, что японцы все-таки готовятся к наступлению…

Через несколько дней она услышала по радио, что Сингапур пал. С тех пор писем от Гордона больше не было.

Проходили месяцы — писем все не было. Наконец пришло известие, что капитан Гордон Эдвардс пропал без вести. Но «пропал без вести» — это ведь еще не погиб!

Дели не теряла надежды, ей почти каждую ночь стали сниться джунгли, узкоглазые японцы с тоненькими косичками за плечами и Гордон.

Дели почти перестала браться за кисть, она рисовала лишь во сне. Во сне она часто видела, что пишет портрет Гордона в военной форме, но никак не может его закончить. Она просыпалась от досады, что вновь сегодня не закончила его портрет. Потом она вставала и долго гуляла в ночи по берегу реки, слушая шорох камышей, затем возвращалась домой и начинала писать письмо Мэг, которая вместе с Огденом, получившим новую должность, переехала в Ренмарк, в Южную Австралию. Там Огдена назначили начальником шлюза, а Мэг поступила работать на несколько часов в день санитаркой в больницу.