7

Тобик

Я фокстерьер по роду, но батар.Я думаю, во мне есть кровь гасконца.Я куплен был всего за пол-червонца,Но кто оценит мой собачий жар?Всю прелесть битв, всю ярость наших свар,Во тьме ночей, при ярком свете солнца,Видал лишь он – глядящий из оконцаМой царь, мой бог – колдун чердачных чар.Я с ним живу еще не больше году.Я для него кидаюсь смело в воду.Он худ, он рыж, он властен, он умен.Его глаза горят во тьме, как радий.Я горд, когда испытывает онНа мне эффект своих противоядий.

8

Гайдан

Я их узнал, гуляя вместе с ними.Их было много. Я же шел с одной.Она одна спала в пыли со мной.И я не знал, какое дать ей имя.Она похожа лохмами своимиНа наших женщин. Ночью под лунойЯ выл о ней, кусал матрац сеннойИ чуял след ее в табачном дыме.Я не для всех вполне желанный гость.Один из псов, когда кидают кость,Залог любви за пищу принимает.Мне желтый зрак во мраке Богом дан.Я тот, кто бдит, я тот, кто в полночь лает,Я черный бес, а имя мне – Гайдан.

«Шоссе... Индийский телеграф…»

Шоссе... Индийский телеграф,Екатерининские версты.И разноцветны, разношерстныПоля осенних бурых трав.Взметая едкой пыли виры,Летит тяжелый автобус,Как нити порванные бус,Внутри трясутся пассажиры.От сочетаний разных тряскСпиною бьешься о пол, о кол,И осей визг, железа лязг,И треск, и блеск, и дребезг стекол.Летим в огне и в облаках,Влекомы силой сатанинской,И на опаснейших местахСмятенных обормотов страхСмиряет добрый Рогозинский.

Серенький денек

И. Г. Эренбургу

Грязную тучу тошнило над городом. Шмыгали ноги. Чмокали шины.Шофферы ругались, переезжая прохожих.Сгнивший покойник с соседнего кладбища,Во фраке, с облезшими пальцами,Отнял у девочки куклу. Плакала девочка.Святая привратница отхожего местаВарила для ангелов суп из старых газет:«Цып, цып, цып, херувимчики...Цып, цып, цып, серафимчики...Брысь ты, архангел проклятый,Ишь, отдавил серафимуХвостик копытищем...»А на запасных путяхСтарый глухой паровозКормил жаркой чугунною грудьюМладенца-бога.В яслях лежала блудница и плакала.А тощий аскет на сносях,Волосатый, небритый и смрадный,В райской гостиной, где пахлоДухами и дамскою плотью,Ругался черными словами,Сражаясь из последних силС голой Валлотоновой бабойИ со скорпионом,Ухватившим серебряной лапкою сахар.Нос в монокле, писавший стихи,Был сораспят аскету,И пах сочувственноПачулями и собственным полом.Медведь в телесном трико кувыркался.Райские барышниПили чай и были растроганы.А за зеркальным окномСгнивший покойник во фраке,Блудница из яслей,Бог паровозныйИ Божья Матерь,Грустно меся ногами навозную жижу,Шли на западК желтой, сусальной звезде,Плясавшей на небе.

30 декабря 1915

Париж

«Из Крокодилы с Дейшей…»

Из Крокодилы с ДейшейНе Дейша ль будет злейшей?Чуть что не так —Проглотит натощак...У Дейши руки цепки,У Дейши зубы крепки.Не взять нам в толк:Ты бабушка иль волк?

Июнь 1917

Коктебель

Татида

(Надпись к портрету)

Безумной, маленькой и смелойВ ваш мир с Луны упала я,Чтоб мчаться кошкой угорелойПо коридорам бытия.

12 октября 1918

«Вышел незваным, пришел я непрошеным…»

Вышел незваным, пришел я непрошеным,Мир прохожу я в бреду и во сне...О, как приятно быть Максом ВолошинымМне!

«За то, что ты блюла устав законов…»

Анчутке

За то, что ты блюла устав законовИ стопы книг на полках и в шкафах;За то, что делала «наполеонов»На тезоименитных торжествах;За то, что ты устраивала сборыНа желтый «гроб», на новые заборыИ, всех волошинцев объединив,Ты возглавляла дачный коллектив;За то, что ты присутствовала скромноНа всех попойках и вносила пайИ – трезвая – была сестрой приемнойУпившимся бурдою невзначай;За то, что ты ходила за больнымиПоэтами, щенками... и за то,Что, утаив пророческое имя,Нимб святости скрывала под пальто;За то, что соглашалась выйти замужЗа жуткого ветеринара ты,За то, что как-то признавалась нам уж,Что хромота есть признак красоты;За то, что с осиянными очамиОт Белого ты не спала ночами,В душе качая звездную метель;За то, что ты была для всех – АНЧУТКОЙ,Растрепанной, нелепою и чуткой, —Тебя благословляет Коктебель!