Дальнейшее ясно. Надо только учесть, что в очерке не полагается напирать на то, что новому в производстве кто-нибудь сильно сопротивляется: сопротивление положено в производственном рассказе (новелле) или драме — см. ниже. А очерк должен показать триумфальное шествие передовой идеи на передовом заводе. Уместно даже в конце очерка подключить к этому делу замминистра республиканского значения: более высокопоставленных товарищей в очерке поминать не стоит. Да и с замминистра можно потом обрести немало хлопот. Лучше ограничиться начальником главка.

Приведем еще финал такого производственного очерка. Это, так сказать, апофеоз описываемой новинки.

…Клунина и Скипидарова качали долго — пока старик не начал громко икать, а у Клунина из кармана не выпала вся документация новой машины. А тут уже стала звать к столу добрая Агафья Унтиловна, и все расселись за длинным столом тут же — в цеху. Первым взял слово неутомимый парторг Степан Афанасьевич. Как все гунявые и заики, он любил произносить длинные речи. Впрочем, на этот раз недостаток Степана Афанасьевича был даже полезен: как он запнется, так ему хором начинают подсказывать все присутствующие. И получалось нечто вроде коллективного выступления на важную производственную тему…

Пировали не так уж долго. Однако все еще были за столом и даже могли кое-что соображать, когда принесли поздравительную телеграмму из главка. Огласили. Прокричали «ура» и стали обсуждать: кого же и на сколько премируют завтра за все то, что скромно, без излишнего шума и втихую провернул коллектив цеха?..

Колхозный очерк еще больше, чем индустриальный, требует оптимизма и бодрой уверенности автора в том, что все улучшается в данном колхозе. Конечно, если и на самом деле в колхозе обстановка и успехи приличные, тогда задача не так уж трудна. Гораздо сложнее описать плохой колхоз в таком виде, чтобы читателю показалось бы, будто все обстоит отлично. Однако практика знает и такие решения.

Вопрос упирается только в тональность, сказали бы мы, и стиль очеркиста. Например:

— А вот наш коровник, — добродушно сказал председатель колхоза «Красный кое-как» Памфил Прохорович Пупняев и ткнул пальцем куда-то вправо от себя…

Действительно, на голом этом участке легко можно было увидеть серые очертания полусгнившего деревянного строения. Добрая русская солома, позеленевшая от старости, свешивалась над его стропилами, заменяя крышу и потолок. Впрочем, как мы вскоре убедились, солома не мешала жизнетворящим солнечным лучам проникать в коровник, ибо в иных местах она уже прогнила, а там и сям просто отсутствовала, что создавало для скота отличные гигиенические условия: обилие воздуха и солнечного света.

Не по годам бодро перелезши через кучу жидкого навоза, преграждавшего путь в коровник, председатель колхоза гостеприимно пригласил нас войти туда:

— Перелезете, что ли? А то давайте руку…

Специфический запах крупного рогатого скота приятно щекотал наши ноздри. Навстречу нам мычали на разные голоса небольшие, но очень исхудавшие коровенки. Пожилая женщина, одетая в нечто пятнистое, что, очевидно, когда-то было одноцветным халатом, пинала ногою бурую комолую корову, ласково приговаривая:

— Чтоб ты сдохла, окаянная!.. Напасти на тебя нет!..

— Лучшая наша коровница, — отрекомендовал нам Памфил Прохорович эту женщину, — по крайней мере, ничем коров не бьет, кроме как своей ногою… Эй, эй, тетка Лукерья, ты помело-то убери, она и так тебя подпустит… А теперь не желаете ли поглядеть, как у нас содержатся телята?

Мы согласились поглядеть на телят. И предколхоза ласково, почти заискивающе спросил у коровницы:

— Телята-то у нас куда делись?

— На кудыкину гору ушли! — со свойственным колхозникам мягким юмором ответила тетка Лукерья. — Они же все — в чесотке…

— Да, вот лечим теперь телят. И неплохо лечим, — снова обратился к нам Памфил Прохорович. — Прошлый месяц пришлось прирезать пятерых телок и бычка. А в нынешнем месяце пока только двоих освежевали… Лучше к ним, конечно, не ходить, а прямо пойдем поглядим на силосную яму…

— Чтоб вы провалились в эту яму! — явственно донеслось до нас со стороны тетки Лукерьи.

Поблагодарив ее за добрые пожелания, мы тронулись дальше…

Ну, тут все ясно.

В научном очерке положен оптимизм еще больший, нежели в колхозном, и насыщение непонятными терминами более сильное, нежели в очерке индустриальном. Впрочем, в противоположность автору индустриального очерка, сочинитель научного описания имеет право открыто декларировать непонимание того, о чем пишет. В частности, медицинский очерк пишется так:

НЕТ БОЛЬШЕ НАСМОРКА!

Сорок пять лет тому назад двадцатидвухлетний Саша Пурыскин потерял взаимность в любви из-за не вовремя пришедшего насморка. Можно сказать, он прочихал любовь своей невесты: как начал чихать в опере Зимина на первом акте «Фауста» с участием Шаляпина и Неждановой, так и дочихал до дуэли с Валентином (3-й акт). Тут невеста, багровая от смущения, попросила студента Сашу покинуть кресло восьмого ряда подле нее. Саша, согнувшись в три погибели, убежал из зала. А на другой день ему было отказано в руке и сердце и даже — от дома…

С тех пор доктор медицинских наук профессор Александр Капитонович Пурыскин избрал своей специальностью борьбу с этим неприятным заболеванием — насморком.

Кто из нас не чихал и кто из нас, чихая, не проклинал глупую и пошлую эту болезнь?.. Но Александр Капитонович посвятил свою жизнь уничтожению этого бича человечества. Тридцатилетние поиски не приводили ни к чему или — почти ни к чему. Но тут подоспел расшифрованный ныне атом. Когда А. К. Пурыскин прочитал в научном журнале про изотопы, он и сам топнул ногой и воскликнул:

— Вот оно! Насморка больше не будет!

И весь коллектив Научно-исследовательского института носа, уха и пупа, умеющий понимать своего шефа с полуслова, прослезился вместе с профессором. Нечего греха таить — кое у кого на почве радостной перспективы возникло нечто, подобное короткой вспышке насморка. Во всяком случае, носы у трех-четырех товарищей увлажнились…

— Но это, может быть, были уже последние сопли человечества! — бодро резюмирует Александр Капитонович. — Скоро этого бича носоглотки не будет вовсе. Загадка насморка решена нами!

…Облачившись в стерильно-чистые белые комбинезоны, мы входим вслед за профессором в затемненный процедурный зал. Там и сям стоят откидные кресла, а на них полулежат больные, однообразно хлюпающие носами. Но что это?.. Вот прошло десять минут, как мы находимся здесь, и так хорошо всем известные чавкающие звуки насморка всё редеют, редеют и наконец совсем затихают. Процедура окончена.

Больные обступают Александра Капитоновича и со слезами на глазах, выступившими теперь отнюдь не на почве насморка, благодарят профессора за то, что он избавил их от такого бича, как сопливость. Да, обычно ведь и слезы сочетаются с легким посапыванием и носовыми выделениями. Но тут мы не видим ничего подобного: все плачут, а ни у кого не покраснел нос. Ни единой капли не видно на усах — бритых или не бритых, под ноздрями женщин любого возраста…

Но как же достигается такая стопроцентная денасморкизация? С этим вопросом мы, естественно, обратились к А. К. Пурыскину. Профессор ответил нам так:

— Вы видите эту трубку, которая выходит из того утолщения бака-яйца на уровне ваших глаз? Из нее-то и брызжут нейтронопротоны прямо в носовую полость больного примерно с быстротой двенадцать-восемнадцать тысяч квантоамперошухеров в секунду. И, поступая на слизистую оболочку облучаемого субъекта, они превращаются в кисловатые купоросы с уклоном в марганцевую альфа-эмульсию. И вот вам результат: явления насморка исчезают бесследно, и притом раз и навсегда…