III.

Хутор[737] пана Данило между двумя горами в узкой долине, сбегающей[738] к Днепру. Невысокие хоромы у пана Данило: хата на вид,[739] как и у простых[740] козаков,[741] и в ней одна светлица, но есть где поместиться там и ему, и жене его, и старой прислужнице, и 10 отборным молодцам. Вкруг стен вверху идут дубовые полки, густо на них стоят миски, горшки для трапезы; есть между ними и кубки серебряные и чарки, оправленные в золото, дарственные и добытые на войне; ниже висят дорогие мушкеты, сабли, пищали, копья:[742] волею и неволею перешли они от татар, турков и ляхов. Немало зато и вызубрены они. Глядя на них, пан Данило, как будто по значкам припоминал свои схватки. Под стеной внизу дубовые, гладко вытесанные лавки, возле них, перед лежанкою, висит на веревках, продернутых к кольцу, привинченному к потолку, люлька. Во всей светлице пол гладко убитый и смазанный глиною. На лавках всег спит с женою пан Данило. В люльке тешится и убаюкивается малое дитя. На полу покотом ночуют молодцы. Но козаку[743] лучше спать на гладкой земле при вольном небе. Ему не пуховик и не перина нужна, — он мостит в голову себе свежее сено, вволю протягивается на траве. Ему весело, проснувшись середи ночи, взглянуть на высокое, засеенное звездами небо и вздрогнуть от приятного ночного холодка, принесшего козацким косточкам. Потягиваясь[744] и бормоча[745] сквозь сон, закуривает он люльку и закутывается крепче в[746] суконный жупан.

Не рано проснулся Бурульбаш после вчерашнего веселья. И проснувшись, сел в углу на лавке и начал натачивать новую выменянную им турецкую саблю. А пани Катерина принялась вышивать[747] золотом шелковый рушник. Вдруг вошел Катеринин отец рассержен, как будто только что бился с кем-нибудь, приступил к дочке и сурово стал выспрашивать ее: что за причина, что[748] она так поздно воротилась домой.[749]

«Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать: не жена, а муж отвечает, — у нас уже так водится: не погневай», говорил , не оставляя своего . «Может, в иных неверных[750] землях этого не бывает, я не знаю».

Старый отец нахмурился и что дикое выпрыгнуло у него из-под бровей. «Так я тебя спрашиваю», сказал, прикусывая усы: «зачем ты отлучался вчера на весь день из дому и так поздно приехал?»

«А вот это дело, дорогой тесть![751] На это я тебе скажу, что я давно уже вышел из тех, которых бабы носят.[752] Знаю в походах как сидеть, умею[753] держать в руках и саблю острую, еще кое-что и сумею раз... Умею никому и ответа не отдавать, что делаю».

«Я вижу, Данило, что желаешь ссоры между нами. Разве я не в праве подумать, что ходил куда-нибудь на худое дело, когда не хочешь сказать?»

«Думай, думай себе ты что хочешь», сказал Данило: «думаю и я себе. Слава богу, не в одном бесчестном деле не был, всегда стоял за веру православную и отчизну, не так по крайней мере иные бродяги таскаются бог знает , и когда верные бьются на смерть, [а после] нагрянут убирать не ими посеянное жито и даже на униатов похожи: не заглянут в божью церковь. Таких бы нужно допроситься порядком, где они таскаются».

«Э, козак! Знаешь ли ты, я плохо[754] стреляю: только всего за сто сажень пуля моя пронизывает сердце. Я и рублюсь незавидно: от человека остаются кусочки, немногим мельче круп, из которых варят кашу».

«Я готов», сказал пан Данило, бойко перекрестивши воздух саблею, как то знал, на что выточи.

«Данило!» закричала громко Катерина, ухвативши его[755] за руку и повиснув на ней: «вспомни, безумный, погляди, на кого ты подымаешь руку. Батько, твои волосы белы, как снег, а ты[756] разгорелся, как неразумный хлопец».

«Жена!» крикнул грозно пан Данило: «ты знаешь, я не люблю этого: ведай[757] свое бабское дело». Сабли страшно звукнули, железо рубило железо,[758] козаки будто пылью себя обсыпали[759] искрами.[760] С плачем ушла Катерина в свою... светлицу и кинулась на перину, покрыла себя подушкою, чтобы не слышать страшных сабельных ударов. Только напрасно... : лихо бились козаки, чтобы можно было заглушить их сабельные удары; при каждом звуке сердце козацкое хотело разорваться на части,[761] [будто] по всему ее белому телу проходило: тук, тук. «Нет, не вытерплю, не вытерплю,[762] может уже алая кровь бьет[763] ключом из белого тела. Может теперь изнемогает мой милый, а я лежу тут», и вся бледная, едва переводя дух, вышла Катерина. Ровно и страшно бились: ни тот, ни другой не одолевает. Вот наступает Катеринин отец, подается пан Данило. Вот наступает пан Данило, подается суровый отец, и опять наравне. Кипит от гнева тот и другой. Вот разо с разгону, ух, как страшно! и обе разломались пополам. Стеня, отлетели в сторону клинья. «Благодарю тебя, боже», сказала[764] Катерина и вскрикнула снова: козаки взялись за мушкеты. Поправили ремни, взвели курки. Выстрелил пан Данило, не попал. Прицелил отец: он стар, однако ж не дрожит его рука. Выстрел загремел. Пошатнулся пан Данило. Алая кровь выкрасила левый рукав козацкого жупана. «Нет!» закричал Данило: «я не продам так дешево себя.[765] Не левая рука, а правая атаман.[766] Висит у меня на стене турецкий пистолет, еще ни разу во всю жизнь не изменял он мне. Слезай со стены, старый товарищ! Покажи услугу другу!» Поднял[767] руку Данило достать пистол. «Данило!» закричала в отчаянии, схвативши руку и кинувшись ему в ноги, Катерина: «не для себя молю: мне один[768] конец:[769] та недостойная жена, которая живет после своего мужа. Днепр — холодная [водица] днепровская — мне будет могила. Но погляди на сына, погляди сына! Данило, Данило, погляди на сына! Кто пригреет бедного, кто приголубит его?[770] Кто выучит его летать на вороном коне, биться за волю и землю,[771] пить и гулять по-козацки? Данило, зачем ты отворачиваешь лицо свое? Пропадай, сын, пропадай: тебя не хочет знать отец твой. Я теперь знаю тебя: ты — зверь, а не человек; у тебя волчье сердце и душа лукавой гадины.[772] О! я думала, что у тебя капля жалости есть, что в твоем камен теле человечьи чувства горят. Безумно же ошиблась! Тебе это радость принесет, твои кости станут танцовать в гробе с веселья, когда услышат, как нечестивые звери-ляхи кинут в пламя твоего сына,[773] когда сын твой[774] будет кричать под ножами и окропом Я знаю, ты рад с гроба встать и раздувать шапками огонь, взвившийся под ним.

Закрыть вернуться

737

Было начато: Между

вернуться

738

а. сходившей б. скатывающейся

вернуться

739

такая же

вернуться

740

других

вернуться

741

Далее было: по разд

вернуться

742

Далее было: и взглянувши на них

вернуться

743

Но теперь не зима, коз

вернуться

744

Приподнявшись

вернуться

745

Далее было: проворчиво

вернуться

746

Далее было: старый

вернуться

747

Далее было: шелком

вернуться

748

Вместо «что за причина что»: а. где б. отчего

вернуться

749

Далее с абзаца было: Поднялось солнце на высокое небо и стало жечь траву и греть полевые цветы. Встал отец и стал бранить, ругать свою дочь: «Отчего ты, дочь моя, поздо, не рано пришла домой вчера?». А Каракаш сидел в углу и натачивал турецкую саблю.